Русский язык -- старокиевский ! [ Русский мир. -- К., 2002, №3, с. 5 ]

Почти десять лет назад (весной 1992 г.) в Киеве, Харькове, Львове и других больших украинских городах возле некоторых вузов появились десятки иноземных студентов-"троечников" — русистов. Все они тогда задались целью изучить язык И. Котляревского и П. Мирного. Это было им необходимо (так эти горе-лингвисты тогда считали !) для облегчения своей успеваемости. Данные “троечники” надеялись освоить украинский в качестве 2-го (при русском, как основном предмете !) славянского языка — согласно своим учебным процессам.

Однако ! Все филологические кафедры (где эти студенты-русисты надеялись “спихнуть" свои академические обязательства) не засчитали им данный предмет. Эта группа "троечников" вынуждена была переучиваться (с украинского) или на польский, или на болгарский, или на чешский (либо какой-нибудь иной славянский) язык. Или же наоборот ! Преподаватели готовы были принять у данных студентов экзамен по украинскому языку. Но лишь при том условии, что вторым славянским экзаменационным предметом — будет не великорусский.

С 1993 г. данное лингвистическое “паломничество в Киев" прекратилось. Западные филологи считают украинский и российский (если не декларативно, то, по крайней мере, в своих учебных процессах !) — одним языком, но отдельными его диалектами.

В мировой лингвистике сложилась традиция трактовать ту или иную группу языковых явлений в зависимости от степени их глоттохронологической близости. Если конкретное родство по времени меньше тысячелетнего срока, то и рассматриваемая группа наречий считается учёными обыкновенным набором диалектов. В случае свидетельствования (сравнительной филологией !) более чем 20?вековой “разветвлённости” данных “говоров”, последние по взаимосвязи трактуются (за редкими исключениями) как отдельные языки. Глоттохронологический же “диапазон” (между рассматриваемыми “субъектами” сравнительного языкознания) от 1000 и до 2000 лет предоставляет возможность местным филологическим традициям оперировать понятиями как “диалект”, так и ”язык”.

Наши же старокиевско-неомосковская и новополтавская диалектно-литературно-деловые лингвистические формы русского (!!!) языка имеют 700?летнее глоттохронологическое родство. А посему ни один уважающий себя филолог-педагог не позволит себе принимать экзамен у студента по “украинскому” и “русскому” как “параллельным” предметам славистики. Как и (у индологов) по "хинди" с "урду" – двумя разновидностями (глоттохронологически "разошедшихся" также в 13 в.) делийской речи – "кхари боли".

Киевские же и, особенно, львовские квазинационально-псевдосвидомые околофилологические публицисты в своей языковедческой дремучести идут гораздо дальше нами ранее означенных “троечников”. Руховские лексикологические русофобские опусы достаточно остроумно недавно высмеял в “Донецком кряже” [ ”Свидоми угрофинцы” и историческая правда. — 2001. №36, с. 5 ] А. Баташёв.

Не ограничиваются, однако, борцы за псевдонациональную идею лексикой. Немало дипломированных (и не очень !) “свидомых” “специалистов” смело пытаются “нырнуть” и в грамматические “дебри” сравнительного языкознания. Большинство подобного рода апологетов руховского взгляда на окружающую их действительность вообще отрицают славянский характер речи “москалей”. Русский язык записывается такого рода “фахівцями” то в тюркскую, то в финно-угорскую, а то ещё и в какую?нибудь “хамитскую” лингвистическую семью.

Есть, однако, в рассматриваемой руховско-филологической публицистике и “толерантное” к “московитянам” крыло. Его представители, “милостиво” признавая индоевропейско-славянский характер Великого и Могучего, категорически пытаются отрицать близкое (внутри-подгрупповое !) родство новополтавской и старокиевско-неомосковской литературно-деловых норм русского языка. Последний из названных диалектов руховцы-”толерантщики” пытаются изобразить потомком церковнославянского языка.

Однако !

Ещё в позапрошлом столетии В. Гумбольт, братья Гримм, А. Шлейхер и др. классики немецкой филологии “развели” церковнославянский и русский языки по разным подгруппам. Первый из них образует (вместе с болгарским и македонским) восточно-балканскую ветвь южнославянской подгруппы. Второй же идентифицирован корифеями-лингвистами принадлежащим к восточной подгруппе. Данные профессора даже хронологически не могли быть “под указующем перстом товарища Суслова” и посему их невозможно обвинить в “компартийной заангажированности”. Более того, всем известен высочайший уровень тогдашнего немецкого классического языкознания (“Німець каже — ви слов’яни !” : Т. Г. Шевченко).

Активную же детализацию славянства как лингвистического явления (особенно его восточной подгруппы !) уже в ХХ в. осуществил М. Фасмер.

Значительное же лексическое влияние церковнославянского языка (хотя он и не глоттохронологический наш предок !) как на великорусскую, так и на украинскую диалектно-литературно-деловую нормы несомненно. Словарные заимствования из “речи Кирилла и Мефодия” в обеих русских лингвистических формах практически идентичны. Имеется некоторое количество специфически “московитянских” церковнославянизмов — храбрый, плен, бремя. А есть и сугубо украинские — юнак, притаманний, хтів.

В современном английском языке наличествует 60% слов французского, а в корейском 90% китайского происхождения. Но грамматически они не принадлежат ни к романской, ни к сино-тибетской общностям. Первый из них германский, а второй, соответственно, алтайский языки.

Вопреки же всем достижениям европейского языкознания, паны жулинские и погребные всячески силятся нынче доказать большую близость украинской “мовы” к сербо-хорватской, чем к великорусской. Хотя элементарно известно, что совершенно незнакомые с речью друг друга украинец и великоросс могут вести взаимный разговор, а для аналогичного контакта с сербом или болгарином необходим переводчик. А уж коль столь разноуровневые (классически-лингвистическая, с одной стороны, и обыденная, с другой) аргументации восточнославянского единства совпадает, то и "камня на камне" не остаётся от руховско-церковнославянской псевдогипотезы.

Хотя !

Может быть (в качестве особой разновидности постулируемой для нас добросовестными лингвистами языковой макро-русскости !) т. н. "московское" наречие хотя и восточнославянское, но действительно чужеродно Украине ? Не является ли оно потомком «полуночных» (кривичских, ильмено-словенских, вятичских, северских или радимичских) восточнославянских говоров 9 — 12 вв. ? !

Отнюдь нет !

Блок-схема лингвистического разветвления восточного славянства

Условные обозначения

1 – вятичские говоры (в т. ч. и старомосковский)

2 – старогалицкий говор древнерусского языка

3 – т. н. “старобелорусско-староукраинская” литературно-деловая форма

4 – белорусские диалекты (в т. ч. и современная их литературно-деловая форма)

5 – лемковский диалект

6 – бойковский диалект

7 – гуцульский диалект

8 – нео-"волынско-галицкая" группа говоров (в т. ч. и т. н. “язычие”)

9 – буковинский диалект

10 – полесская группа диалектов

11 – группа украинско-великорусских (новороссийских, кубанских и пр.) койне

В традиционных воззрениях большинства как российских, так и украинских историков и филологов (вплоть до последней четверти ушедшего столетия) старорусская этническая и языковая общность представлялась почти монолитом. Никто из этих классиков (Н. М. Карамзин, М. А. Максимович, В. О. Ключевский, Н. И. Костомаров, С. М. Соловьёв, А. А. Потебня, А. И. Соболевский, А. А. Шахматов, М. С. Грушевский, Б. Д. Греков и др.) не мог и предполагать о каких-либо существенных диалектных различиях между обитателями 12 известных древних восточнославянских племенных княжений. Тем более, что не было у исследователей в наличии более-менее пространных "докиевских" региональных текстов. Кроме, естественно, документов, написанных на церковнославянском и (в меньшей степени !) на росо-полянском административном (приобретавшим тогда всё более общерусский характер) языках.

Исключение составляли лишь новгородские берестяные грамоты — краткие записи жителей Приильменья делового, бытового или эпистолярного жанров. Они сохранились благодаря специфически топографическим особенностям региона. Тщательное же изучение (за последние 4 десятилетия) этих документов, их систематизация и анализ показали парадоксальную метаморфозу [ Крысько В. Б. Древний новгородский диалект на общеславянском фоне // Вопросы языкознания. — М., 1998. №3, с. 74 — 93 ; Янин В. Л. Был ли Новгород Ярославлем, а Батый — Иваном Калитой ? // "Известия". — М., 1998, №106, с. 5 ; Абакумов А. В. Мы все между мовой и речью // "Советская Россия". — М., 1999, №25, с. 3 ], которая произошла с речью новгородцев в 1-й пол. II тыс. н. э. Восточнославянские диалекты, на которых разговаривал грамотный приильменский "средний класс" 11 — 12 вв. и его потомки в 14 — 15 столетиях, оказались различными ! Первое из перечисленных наречий — племенной говор местных словен. Второе же — результат постепенной ассимиляции дружинно-боярской и административно-"глашатайской" элитами ("киевизированных" раньше !) Новгородской Земли своей «простой чади». Т. о., потомки ильменских словен фактически оказались лингвистически "поглощёнными" поляно-росами.

Аналогичный процесс, естественно, протекал (по принципу аналогии !) во всех без исключения "уделах" «пост-империи Рюриковичей». В междуречьи Оки и Волги формируется в течение 13 — 16 вв. т. н. "киево-московский деловой язык", который окончательно ассимилирует местные остатки северных восточнославянских (вятичских, кривичских, словено-ильменских) диалектов, постепенно трансформировав их в свои же говоры. Последние носители истинно-московитянского северо-вятичского наречия (из самых глухих сёл рассматриваемого района) перешли на киевскую грамматическую основу где-то ещё до сер. XV в. Т. о., современная т. н. "московська мова" — прямой наследник именно росо-полянского наречия .

Выходит, что язык А. Пушкина и Ф. Достоевского, Н. Гоголя и В. Короленко, М. Волошина и А. Ахматовой, К. Паустовского и В. Некрасова развился, в конечном счёте, непосредственно из более древнего [ Абакумов О. В. Поліський аспект балто-слов’янського питання // Ономастика Полісся. — К., 1999, с. 147 — 150 ; Абакумов О. В. Артополот і Артанія // Іншомовні елементи в ономастиці України I тис. н. е. — К., 2001, с. 3 — 19 ] среднеднепровского восточнославянского регионального «лингвистического пучка», а не был "прямым следствием" разговорной речи кривичей, радимичей, северян, вятичей и словен новгородских. Подобным же, примерно, образом были унифицированы "киянами" (к кон. 13 в.) диалектные особенности дреговичей, волынян, тиверцев, уличей и большей части белых хорватов.

Племенное же наречие закарпатской ветви последних — исключение из выше приведенной закономерности. Оно оказалось [ Дзендзелівський Й. О. Закарпатські говори // Українська Радянська Енціклопедія. Т. 4. — К., 1979, с. 175 ] единственным из восточнославянских неполянских, которое сохранило на сегодняшний день своё лингвистическое «потомство». Нынешняя ужгородско-мукачевско-свалявско-хустовская группа диалектов весьма обособленна как к украинским, так и от теперешних российских с белорусскими наречиями. Более того, последние 3 из перечисленных восточнославянских языковых общностей (все потомки собственно киевского древнерусского языка !) соотносятся между собой в степени глотто-хронологического родства на большем уровне близости, чем к сегодняшнему закарпатскому (не путать с галицким, гуцульским, лемковским и бойковским !) «лингвистическому пучку».

Ибо слишком раннее (3?я четв. 11 в.) «выпадение» ужгородско-мукачевской группы белых хорватов из под древнерусской государственности изолировало их от киевского этно-языково-«глашатайского» «плавильного тигля». Последний же не успел (в связи с ранним венгерским завоеванием края) как следует развернуться в данной «волости». Т. о., в Закарпатье не было заложено (в 1-й пол. II тыс. н. э.) основы для росо-полянской языковой ассимиляции. Ярчайшей иллюстрацией лингвистической «аппендиксности» этой области (в восточнославянской среде) является тот факт, что 4 местные наречия состоят друг с другом примерно в такой же степени глотто-хронологического родства, как белорусский, украинский и «московитянский» официальные литературно-деловые языки между собой !

Другим свидетельством полянской грамматической основы речи современных россиян является "Слово о полку Игореве".

Факт написания этого шедевра в Киеве ни у кого из серьезных специалистов сомнений не вызывает. Из всех же современных восточнославянских диалектов нынешний т. н. "русский язык" — наиболее подобен словообразующей манере автора "Слова...". Так что вовсе не "москали" "русифицировали" потомков поляно-росов, а именно последние (в конечном счёте) и «киевизировали» лингвистически почти все (кроме закарпатской части белых хорватов) региональные восточнославянские сообщества.

Разветвление же древнерусского языка на праукраинское и пра-"российское" наречия началось в кон. XII в. еле заметными фонетическими расхождениями. Это обстоятельство хорошо показал академик Б. А. Рыбаков в противопоставлении различных частей "Киевской летописи" [ Русские летописцы и автор "Слова о полку Игореве". — М., 1972, с.138 — 147 ; Петр Бориславич. — М., 1991, с. 165 — 285 ]. Некоторые страницы этого документа были написаны в Белгороде-на-Ирпене (совр. Белгородка в Киевской обл.) при дворе тогдашнего великого князя-соправителя Рюрика Ростиславича. Другие же — в самой столице, где "сидел на столе" другой "дуумвир" — Святослав Всеволодович. Наилучшие строки данной хроники вышли из-под пера наивероятнейшего автора другого шедевра ("Слова о полку Игореве") — боярина Петра Бориславича. Последнему и были присущи (в обоих его произведениях) черты тогдашнего киевского общерусского административного (но с небольшим патетическим уклоном и повышенным количеством церковнославянской лексики) языка. Данное универсальное наречие уже тогда приобрело свою историческую значимость. Оно стало достаточно монолитной дружинно-княжеской административной и «глашатайской» языковой нормой. Эта лингвистическая форма распространилась еще до 1200 г. на все тогдашние удельные центры.

"Белгородковские" же страницы "Киевской летописи" кон. XII в. несколько отличаются от бориславичевских некоторыми фонетическими "украинизмами". Это отображало уже тогда наметившиеся особенности общерусского языка малых городков и весей столичного княжества (без, правда, "глубинно"-полесской его части) в противовес говору самого тогдашнего восточнославянского мегаполиса. Наречие же последнего в ту эпоху распространилось и в Чернигове, и во Владимире-на-Клязьме, и в Ростове Великом, и в Переяславе-Южном, и (как показано выше !) в Новгороде, и пр. династических уделах Рюриковичей.

Своеобразием данный лингвистический процесс отличался в Полоцко-Минском территориальном княжестве !

Местная ветвь Рюриковичей (Изяславичи-Всеславичи !) очень рано (с нач. XI в.) существенно обособилась (за исключением небольшого хронологического промежутка 1130 — 1139 гг., который на местных диалектных особенностях почти не отразился) от динамики дружинно-элитарных «ротаций» остальной Руси. Полоцко-Минская Земля оказалась мало затронутой постоянными (в теч. всей 1?й четв. II тыс. н. э.) сменами «столов» и их преимущественно «киевоязычной» «обслуги». Этот почти непрерывный «кругооборот» дружинно-верхушечного контингента от Перемышля и до Белоозера (исключая, в основном, территорию будущей Белоруссии) унифицировал лингвистическую норму княжеских элит большинства рюриковичевских уделов вплоть до 1240?х гг.

Полоцко-минская «речь глашатаев» базировалась на более ранних (нач. 11 в.) киевских «образцах». За 200-летнюю же свою обособленнось от динамики и эволюции столичных языковых норм прабелорусский говор (хотя и не столь тогда заметно, как закарпатский диалект тех же лет !) уже несколько выделялся (в момент Батыевого нашествия) на фоне «магистрального» киевского.

Ещё меньшие (пока исключительно фонетические !) расхождения наблюдались (как показано нами выше) в кон. 12 — сер. 13 вв. у «собственно»-киевского и "белгородковского" "прононсов" обитателей бывшей Полянской Земли. Эти различия в речи жителей тогдашнего среднеднепровского мегаполиса и насельников его «пригородов» стали фундаментом позднейшего основного языкового (по данным глотто-хронологического "генеалогического древа" сравнительной лингвистики) разветвления «московитян» и украинцев. Следующий достаточно яркий образец правеликорусской (с повышенным, естественно, уровнем церковнославянской лексики !) публицистической литературы на киевской «почве» — «Слово о погибели Земли Русской». Данный памфлет (второй по значимости после шедевра Петра Бориславича) тоже был написан в «Восточнославянском Риме» в кон. 1230?х гг. [ Рыбаков Б. А. Из истории культуры Древней Руси. — М., 1984, с. 150 — 151 ].

Дальнейшая же (после Батыевого разгрома Киева !) судьба столичной языковой формы имела свое продолжение уже на суздальском, новгородском, смоленском, курско-брянском и рязанском "грунтах". Последним (после "Киевской Летописи", "Слова о полку Игореве" и "Слова о погибели Земли Русской") образцом киевской речи (ставшей, в конечном счёте основой деловой московской) была публицистика архимандрита Киево-Печерской Лавры Серапиона, ставшего в 1274 г. епископом во Владимире-на-Клязьме.

В самой же «древнерусской колыбели» с 1240 г. функционирование старокиевской литературно-деловой нормы существенно сузилось в результате почти полного истребления населения «Восточнославянского Рима» татаро-монголами. Новопоселенцы же киевского "пепелища" (сер. 13 в.) разговаривали уже с полесскими и (в меньшей степени) белгородковско-стугнянскими специфическими фонетическими особенностями. С другой стороны, в связи с тогдашним повышением влияния роли духовенства и монашества в общественно-культурной жизни города, усилился церковнославянско-древнерусский «суржик». Языку же "Слова о полку Игореве" и "Киевской Летописи" пришлось в тех условиях «закоснеть» (на какое то ещё, прежде чем прекратить здесь своё функционирование, время) где-то на канцелярском уровне.

С инкорпорацией Среднего Поднепровья в 1362 г. Великим княжеством Литовским — «официозом» бывшего восточнославянского мегаполиса становится т. н. «старобелорусский язык». Это был один из потомков полоцко-минского варианта ещё более раннего (нач. 11?го столетия) архаико-старокиевского наречия. Данный «язык Гедиминовичей» довольно-таки продолжительное время фигурировал (XIV — XVIII вв.) на значительной части территории Украины. Однако, он так и не сумел за все годы своего присутствия ассимилировать местные (также старокиевского лингвистического «корня» !) пост-"белгородковские", полесские и волынские говоры. Причана тому — конкуренция старобелорусскому (на ниве официозности) церковнославянско-древнерусского «суржика», а позднее ещё и польского языка. В условиях же подобного разнообразия «речи глашатаев» местные народные диалекты, естественно, выжили.

"Поставило точку" функционированию полоцко-виленского «официоза» на Украине возвращение на свою прародину в кон. 17 — 18 вв. (в качестве делового языка) «московитянского» потомка "говора" Серапионовой публицистики. Нынешние руховские полу-образованцы почему-то льют потоки слёз по поводу прекращения функционирования (250 и более лет назад) на Гетьманщине старобелорусского (имевшего здесь лишь небольшие местные лексические вкрапления !) письменно-делового диалекта. Этот процесс они называют «насильственным вытеснением» украинского языка. Однако последнего тогда (в литературизированной форме) ещё не существовало !

Гр. С. Сковорода отмечал в те годы отчуждённость и малопонятность для простого украинского крестьянина и мещанина тогдашней т. н. «руськой мовы». Последняя же как раз и является самым поздним из этапов в развитии виленско-полоцкой деловой лингвистической нормы. Великий просветитель, в то же время, заметил большую понятность «московской мовы» тогдашнему среднестатистическому «малорусу». Да и 300?летней давности переписку Ивана Мазепы с Мотроной Кочубей пришлось издать (В. А. Шевчуку) в переводе на современную украинскую форму. Текст (старобелорусский !) в оригинале оказался уж очень малопонятным современному читателю. В то же время публицистическая полемика (2?й пол. 16 в.) Ивана Грозного и Андрея Курбского до сих пор выдерживает свои издания без филологической «модернизации». Это обстоятельство лишний раз подчёркивает правоту Гр. Сковороды в его характеристике большей близости «российского» и украинского наречий друг к другу, чем каждого из них со старобелорусским письменно-деловым диалектом.

«Батыевой поры» белгородковско-стугнянский говор в течение XIV — XVIII столетий постепенно развернулся (параллельно с прекращением функционирования в «колыбели Руси» старо-столичного «высокого стиля») в своеобразную южнорусскую языковую зону. Одним из представителей последней и был полтавский диалект. На фундаменте же его и построил накануне 1800 г. И. П. Котляревский параллельную (другой линии киево-русской языковой традиции) литературную украинскую форму.

Через 4 десятилетия Н. В. Гоголь выскажет сомнения [ Крутикова Н. Є. Гоголь // Шевченківський словник. Т. 1. — К., 1976, с. 160 ] в целесообразности такого создания (даже на основе своего родного полтавского говора !) функционально-дублирующей языковой южнорусской нормы. Этот великий уроженец Сорочинцев блестяще использовал великорусское литературное наречие для обработки украинского же фольклора и эпоса («Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород»).

В эксперименте Котляревского таки наличествовало (как для ситуации самого конца «Века Просвещения») определённое рациональное зерно. Деловая форма основного русского языка предшествующей реформой М. В. Ломоносова — В. К. Тредиаковского была уже отработана и в эпоху Екатерины Второй выглядела достаточно эффектной. Однако же тогдашний сильно засорённый церковнославянизмами т. н. «высокий штиль» для литературных произведений оказался весьма несовершенен. На этом огромные потери, в конечном счёте, понёс даже такой большой поэтический талант, как Г. Р. Державин. Так что поиски И. П. Котляревского на ниве литературизации тогдашних ново-южнорусских наречий при неадекватном состоянии официального языка тех лет — понятны. Завершение же реформы киево-московской линии лингвистического развития Н. М. Карамзиным осуществилось уже после факта сотворения "Энеидой" параллельной южнорусской литературной формы.

Однако характерной речью простого киевлянина той (XVIII -- первых 2?х третей XIX вв.) поры был говор отнюдь не из полтаво-черкасской группы ! Большинство обитателей тогдашней древнерусской пост-колыбели пользовались преимущественно одним (согласно лингвистической карте А. И. Соболевского) из полесских диалектов. Граница последних с собственно украинскими проходила по линии Борисполь — Конча-Заспа — Теремки — Ирпень — Радомысль — Черняхов. Так что "мова Котляревского" не является автохтоном Киева. А если и называть её "родной", то в такой же степени, что и т. н. “российскую” (на самом же деле палео-украинскую).

Пребывали (хоть и в меньшинстве) на территории Матери Городов Русских, естественно, как черкасско-полтавские, так и петербургско-московские лингвоносители. Миграция первых резко усилилась после 1861 г. Как, впрочем, и великороссов !

Речь же последних к кон. 19?го столетия и возобладала на киевской земле. Лингвистический "внук" вернулся в дом своего "деда" !

На всей ли территории совр. Украины полтавский и близкие ему диалекты (в сравнении с другими восточнославянскими) автохтонны ?

Нет ! В самом Киеве прошли (как показано выше !) первые десятилетия (в 12 — 13 вв.) отдельного существования «российского» наречия. Т. н. "русификация" Матери Городов Русских в 1860 — 1890-х гг. свидетельствует лишь о возвращении сюда (на место отнюдь не черкасского, а одного, как показано выше, из вариантов полесского) потомка киевского же говора. На Харьковщине, Луганщине и в северной Донетчине носители российского диалекта появились в конце XV в., а ново-южнорусского позднее : в 1630 — 1710?х гг. Именно здесь "московитяне" большие аборигены. Кроме того, колонизация восточными славянами отвоёванных (ибо эти земли имели отношение к ранним этапам [ Абакумов О. В. Вiдгалуження антського дiалекту пiзньої спiльнопраслов`янської мовної єдності за синтезованими лінгво-археологічними свідченнями // Ономастика України I тис. н. е. — К., 1992, с. 18 — 26. ] нашего общего этногенеза) таврийских степей осуществлялась по различным направлениям. Данная геополитическая Причерноморская "реконкиста" осуществлялась, гл. о., 2 этнографическими потоками. В посл. четв. 18 столетия развернулась с территории Украины и Центральной России массовая сельская восточнославянская миграция, одновременно. Интенсивно заселялись и города Причерноморья.

Т. о., российские «русичи» — большие автохтоны (чем украинцы) Слобожанщины и сев. Донбасса. Одинаковая степень "аборигенности" характерна обеим главным восточнославянским ветвям относительно современной Одещины, Херсонщины, Крымской Автономии, Николаевщины, части Донецкой и Запорожской областей. Такой же "дуализм" наследия украинцев и россиян характерен и для Киева. Современная столица нашего государства территориально значительно больше места размещения «бориславичеязычной» древней Матери Городов Русских. Нынешний Киев включает в себя не только «посад» мегаполиса Ярослава Мудрого и Святослава Всеволодовича, но и ряд "белгородковско»-язычных предместий «Восточнославянской Цитадели» той эпохи. Да и в целом наш "Днепровский Рим" — "родительский дом" всякой разновидности русской речи, любому "русичу".

С другой же стороны, ново-украинские говоры относительно более автохтонны для Кубани. Многие районы востока и юга нынешней РФ также (в плане соотношения носителей главных пост-старокиевских языковых ветвей) — «со-аборигенны».

Можно проследить определённую восточнославянско-британскую аналогию.

Если сопоставить великорусский язык с английским литературным, а ново-украинский — с пригородно-лондонским "кокни", то какой-нибудь кентский "ратователь за филологическую справедливость" должен был бы требовать (подобно нашим псевдо-просвитянам) ликвидации на всём юге острова «наречия» Ч. Диккенса и У. Теккерея ! Мотивировкой подобной акции (согласно такой псевдопатриотической логики) должен стать сам факт культивирования, например, современными шотландцами (с нек. своими небольшими фонетическими особенностями) того же литературного языка. При этом, естественно, такие гипотетические темзенские «просвитяне» проигнорировали бы факт ассимиляции на севере Альбиона в 16 — 18 вв. местного скотч-нортумбрийского говора основной (мерсийско-лондонской) литературно-деловой нормой Соединённого Королевства. Из подобного же псевдопатриотического образа мыслей только "кокни" (другая южно-англосаксонская разговорная форма) — истинно английский язык ! ?

Наши же лингвистические реалии достаточно скурпулёзны и во многом ещё подлежат всестороннему обсуждению. Несомненно, однако, одно ! Какой бы ни была устойчивой и традиционной мифологема о том что русский язык — московский, истина же конкретна ! Как пришлось человечеству переориентироваться от привычной геоцентричной на гелиоцентричную модель Солнечной системы, так и современному восточному славянству следует признать факт украинскости не только полтаво-черкасской, но и старокиевской (именуемой в просторечии великорусской !) литературно-деловых форм.

Диккенсово-теккереевская норма (лишь с небольшим числом полуторавековых местных филологических вкраплений) приемлема для всех англоязычных стран. Однако из-за того, что данная лингвистическая форма употребляема и в США, лондонская же общественность не утверждает того, что данное обстоятельство унижает Великобританию. Мол де нужно завести свой особый (отличный от официоза янки) язык ! На основе «кокни», например !

Можно проследить и определённую украинско-новоэллинскую асоциативность.

Старокиево-московский говор вполне идентифицируется с кафаревусой -- языком (ныне уже несколько архаичным !) Византии эпохи Комнинов (12 в.), сохранившемся в Новом Времени на территории стамбульского района Фанара. Ново-украинская же мова — с димотикой. Последняя, как известно, является литературно-деловой обработкой современных (в определённой степени модифицировавшихся) диалектов собственно Греции. Оба же эти потомка эллино-комниновой речи равноправны и одинаково изучаются в греческой школе.

Но есть и существенные отличия.

Для многих украинцев великорусский язык сейчас родной разговорный. Комниновский же старо-"эллиникум" для почти всех греков чисто официозный. Более того ! Кафаревуса не играет на планете той большой роли, которой располагает в мире старокиевское наречие.

Эта литературно-деловая лингвистическая форма — один из "официальных языков" ООН. Для чего тарасюковским эксмидовцам надо было переходить не так давно со своего же палео-украинского на чужой английский — в качестве международного ?

Большего мазохизма и смердяковщины и не придумаешь !

В «Интернете» старокиевский язык — второй по распространённости ! На великорусском письменном наречии зафиксирован огромный массив научной и литературно-художественной (в т. ч. и украинской) информации. Несомненны и качественные характеристики этого прямого потомка среднеднепровского высокого стиля. Стиля "Слова о полку Игореве" ! По выразительности и богатству грамматических выражений — "карамзиновская" норма (среди других языковых форм) одна из самых лучших из лучших. Да и по мелодичности — великорусская речь очень мало кому уступит. С учётом же её полянских корней, «московитянская» (хотя она на самом деле паоео-украинская !) лингвистическая форма естественна для современной Украины. Тем более — что "российская мова", в конечном счёте, именно "киевское дитя".

Её отрицатели напоминают одного из персонажей "Махабхараты" — Карну. Этого героя древнеиндийского эпоса обманули его же единоутробные братья — Пандавы. Они "обменяли" у своего близкого родственника имевшееся у него сверхестественное тотальное т. н. "оружие Шивы" на менее эффективное "средство Индры". Данное же обстоятельство сыграло решающую роль в последующем поражении Карны и его союзников против коалиции, возглавляемой Пандавами, в решающей битве героев этого литературного шедевра при Курукшетре.

У нас же ситуация даже проще, чем у незадачливого героя «Махабхараты». Карна вынужден был выбирать ! Мы же можем обладать «оружием» как «Шивы», так и «Индры».

Полтаво-черкасская лингвистическая норма действительно лексико-грамматически и фонетически близка ряду южнорусских наречий, однако немало последних (согласно глотто-хронологическому «генеалогическому древу» сравнительного языкознания) равноудалены как от ломоносовско-карамзиновской, так и от котляревской филологических форм !

Моему деду на Гуляйпольщине 75 лет назад в одинаковой степени непросто было оперировать и «речью», и «мовой». Его родной говор был между ними «неким промежуточным». То же самое (помимо значительной части новороссийских наречий) можно сказать о полищукских, большинстве карпатских и северских диалектов. Здесь вполне уместно говорить о равнозначности "сродства" как со старокиевско-палеоукраинской, так и с полтавской официальными лингвистическими нормами большинства южнорусских говоров !

И не о "москализации" или "украинизации" различных пост-старокиевских этнографических групп в последние 3 века ушедшего тысячелетия следовало бы говорить. Имело место всего лишь то или иное распространение равнозначно-альтернативных литературно-деловых языковых форм в тех или иных русских же государственных образованиях.

В число носителей черниговско-северских говоров (в своей массе характерных промежуточностью между «мовой» и российской «речью») входят и обитатели родного села Л. Д. Кучмы на Сумщине. Равноудалённость же «племенного» наречия нынешнего украинского президента между полтавской и киево-московской официально-лингвистическими нормами достаточно ярко была проиллюстрирована различными телеинтервью с престарелыми земляками Леонида Даниловича на прошлогоднем торжественном восстановлении храма в данной местности. Это был именно местный диалект, а не «суржик», проявлявшийся в тех же репортажах у лиц средних поколений.

Подобная этно-лингвистическая ситуация естественна многим жителям Южной Руси.

Завершившийся XX в. был весьма характерен определенным понятийным шаманством. Из-за устойчивой идентификации в ушедшем столетии (вследствии псевдодемосковизации !) только лишь полтавской литературно-деловой формы с наименованием «украинский язык» !

У многих обитателей бывшего СССР в связи с подобного рода назойливой мифологизацией сложилось ложное представление о «российских» наречиях как якобы о чём-то «чужом» для Киева и Чернигова, Одессы, Днепропетровска и даже слобожанского Харькова, прочих городов и весей сегодняшней нашей державы. С другой же стороны, московитянская общественность всё ещё находится в плену устарелых ("доянинских") представлений о равном уровне лингвистического наследия в древнерусском языке всех 12 ранних восточнославянских «союзов племён». Этому контингенту великороссов непривычна сама мысль, что их нынешняя речь является потомком именно древнего киевского наречия, а не говора насельников Москвы?реки времён Юрия Долгорукого.

Посему Эрефия и не спешит афишировать открытие В. Л. Янина.

В то же время и с нашей стороны некорректно ассоциировать полтаво-черкасскую литературно-деловую форму как исключительно украинскую, а старокиескую — как российскую. На последнюю великороссы сменили свои природные диалекты в 12 — 16 вв. Для нас же как «котляревская», так и «бориславиче-серапионо-ломоносовско-карамзиновская» нормы равнозначно свои !

Равноудалённость "сродства" как со старокиевской, так и с полтавской официальными лингвистическими нормами наблюдается, повторяем, в Полесье и среди карпатских горцев.

До ХХ в. подобная альтернативность имела место и среди народных говоров Галичины. Вспомним имевшую место 120 лет назад львовскую полемику тамошних т. н. "москвофилов" и квази-украинофилов. А язык известной "руськой трийцы" — М. Шашкевича, И. Вагилевича и Я. Головацкого ? Их творчество 1.5?вековой давности развивалось в лингвистических формах, которые очевидным образом равноудалены между мовой "Котляревского — Шевченко" и речью "Карамзина — Пушкина". Лишь в 1?й пол. прошлого столетии Прикарпатье постепенно перешло со старогалицкого т. н. «язычия» на "полтавскую" литературно-деловую норму, изрядно видоизменив фонетику последней.

Располагай мы сейчас уэллсовской «машиной времени», можно было бы совершить любопытный эксперимент. «Оседлать» данный аппарат и совершить поездку в Галичину сер. XIX столетия н. э. Привезти из той эпохи в нашу действительность всю «руську трийцю» и познакомить её с нынешними прикарпатскими политиками. Вагилевич (слабо знакомый с языком Котляревского — Квитки-Основьяненко) мало бы что понял. Шашкевич и Головацкий были бы чрезвычайно удивлены непривычному для своих ушей сочетанию галицкого произношения с полтавскими грамматическими формами.

Как "москвофилы", так и квази-украинофилы «Галиции и Лодомерии» имели примерно одинаково справедливую аргументацию в своих рекомендациях для выбора официальной языковой нормы для русинов Австро-Венгрии. Правительство же Франца Иосифа I отдало предпочтение, естественно, сторонникам «котляревской» формы.

В Закарпатье (как ранее отмечалось !) местные 4 диалекта соотносятся друг с другом в степени глотто-хронологического родства на таком же уровне близости, как т. н. «великороссийская», «котляревско»-полтавская, белорусская официальные лингвистические формы и все остальные восточнославянские говоры между собой !

Немало глотто-хронологически «равноудапённых» (между «мовой» и «речью») «промежуточных» этнографических «подразделений» Украины (полищуки, многие северские и новороссийские группы) подверглись в 1920?е — 1930?е гг. интенсивной полтавизации. Достаточно эффективно данный процесс осуществился в охвате им системы начального и среднего просвещения страны. Особенно же — за счёт обозначенных ранее "промежуточных" (филологически переходных неоукраинско-великорусских) регионов.

В Киеве т. н. «московська мова» сделала свои первые самостоятельные лингвистические шаги в 12 — 13 вв. И тем более парадоксально, что последние 10 лет именно «колыбель Руси» подвергается интенсивному и целенаправленному «избавлению» своих школ от самого процесса изучения старокиевской литературно-деловой языковой формы.

До рубежа 1999-2000 гг. (времени формирования «гуманитарного спектра» правительства В. А. Ющенко) в Матери Городов Русских ( ! ) оставалось всего 11 старокиевоязычных школ. Ряд полтавомовных средних учебных заведений сохранял (программно или факультативно) изучение "московитянской" речи. Немало русских школ (как и русского языка в украинизированных школах) имелось до рассмативаемой "жулинизации" Украины. Наиболее оголтелые предложения окопавшихся в министерствах просвещения и культуры псевдопросвитян пресекались «доющенковскими» премьерами.

С приходом же к власти на Украине правительства Ющенко -- Драча ?? Жулинского, данная "антиэкстремистская плотина" была прорвана. Летом 2000 г. ликвидировали в Киеве ещё одну русскую школу. В восточных же и южных областях Украины явочным порядком была осуществлена массовая ликвидация изучения старо-росо-полянского наречия во многих средних учебных заведениях. Палео-украиский же язык Минпросветом был переведён в последнюю квалификационную разрядность иностранных (! !). Т. о., его сейчас офизиозно не полагается изучать ни программно, ни факультативно !

А как же Закон о языках !

Согласно последнему, изучение как полтавской, так и старокиевской лингвистических форм строго обязательно во всей системе украинского среднего образования. Кого судить за столь грубое и наглое нарушение действующего законодательства ?

Тем паче, что данный пункт принятого в 1988 г. Акта был уже функционирующим. Его не нужно было вводить. Почему был допущен данный демонтаж (в подавляющем большинстве случаев помимо воли учащихся и их родителей !) уже действовавшего пункта Закона о языках ?

«Аппетит (к псевдодемосковизаторам) приходил во время еды" !

В течение последних зимних каникул была "деруссифицирована" (а это же самое, что и "обезмаслено масло" !) в «Восточнославянском Риме» ещё одна старокиевоязычная школа. По Украине нынешней весной на палео-украинском наречии функционировало средних учебных заведений (в соотношении к общему их количеству) меньше, чем процентное количество великороссов в населении данного государства. Хотя и для украинцев старокиево-московский говор в такой же степени свой, как и полтаво-черкасско-слобожанский. В данной псевдоукраинизации не было никакого "восстановления попранной справедливости". Ведь до 1917 г. преподавание на Украине велось почти исключительно по великорусски !

Претензии же ряда родителей на конституционное право изучения учениками своего родного языка "парировались" «прожулинскими» минпросветовцами весьма оригинально. Данных детей предлагали возить в школы (где киево-московский язык изучался !) соседних районов. А то и областей ! Попытки же организовать великорусские классы по месту жительства отвергались. Исходя из "методических соображений" ! Для своих же детей т. н. «новые украинцы» сохранили в крупных городах несколько десятков платных привилегированных лицеев с нормальным изучением "московитянского наречия". Простой же люд был полностью отдан под "жулинско-драчёвское" экспериментаторство.

Самое интересное в сложившейся (за последние 10 лет) системе данного культурного и лингвистического автогеноцида это то, что нынешние украинские пропрезидентские центристы к данному цивилизационному самоуничтожению прямого отношения не имеет. У них сложилось ложное представление о руховцах как о «специалистах в гуманитарных вопросах». Под эгидой данной мифологемы немало квази-национальносвидомых деятелей занимало ведомственные кабинеты в министерствах просвещения, экологии и культуры. Однако псевдопросвитяне оказались в гуманитарии такими же «специалистами», как козы — на капустном поле.

"Гуманитарный спектр" ющенковско-жулинского Кабмина оказался в руках оголтелых руховцев. Резко интенсифицировалась пресловутая псевдодемосковизация. Хотя, повторяю, "великорусская мова" и есть архаичная форма украинской же речи. Пан вице-премьер Н. Жулинский таки оказался осведомлённым насчёт новгородско-"берестяных" открытий В. Л. Янина и коллег последнего. Однако он "заметил" лишь третьестепенные (специфически ильмено-словенские) коллизии экспедиции в Городе-на-Волхове. Главный же итог янинской работы (унифицирующую роль росо-полянского говора в Империи Рюриковичей) псевдонационально-квазисвидомый околоруховский бомонд "в упор" "пропускает мимо ушей".

Данное открытие берестоведов стало известно в научных кругах уже к кон. 1970?х гг. Однако это обстоятельство почему-то не стало предметом обсуждения во время бурных филологических полемик 10 -- 13?летней давности украинских парламентариев, политических и культурных активистов, всевозможных "специалистов".

Своим явочным снятием "российской мовы" из программы среднего образования Украины псевдопросвитяне совершают грубое преступление в юридическом поле своего же государства. Закон о языках (принятый в самый разгар "перестройки, гласности и демократизации") требует обязательности для изучения в школах как "котляревской", так и "карамзиновской" лингвистических форм. Ни у кого, к сожалению, не "доходят руки" к привлечению бывших деятелей Минпросвета к уголовной ответственности за такое злодеяние.

__________________________________________

В интересах же самой Украины (для укрепления её культурных и геополитических позиций в мире) необходимо восстановление (помимо существующей между собой пропорции полтаво- и старокиевоязычных школ) всеобщего преподавания (согласно действующему "Закону о языках") великорусской (она же палео-украинская !) лингвистической нормы в системе среднего образования государства. Естественным представляется, также, возвращение наших дипломатов к своему же (по происхождению !) рабочему языку ООН.

12.12.2001 г. Абакумов Александр Васильевич,

этнолог

Comments