Московитянский ли по своей сути русский язык?

Базовым расхождением (наряду с другими, менее значимыми!) мировоззренческих принципов Партии Славянского Единства и Украинской Национальной Ассамблеи является определённая уязвимость последней перед некоторыми априорными (но не отражающими объективную научно-выверенную действительность) мифологемами. Крупнейшая в Южной Руси радикальная партия послушно плетётся в хвосте (сама порой того не замечая!) пропагандистских штампов "национал"-демократов и традиционного большевизма. Особенно дезориентирующее воздействие на немалые потенциальные возможности УНА - УНСО оказывает безропотное принятие организацией (в силу определённой 83-летней обще-постимперской "промывки мозгов") постулата о великорусской языковой норме, как чужой (якобы московской) на Украине!

--------------------------------------------------------------------------------

Восемь лет назад (весной 1992 г.) в Киеве, Харькове, Львове и других больших украинских городах возле некоторых вузов появились десятки иноземных студентов-"троечников" - русистов. Все они тогда задались целью изучить язык И. Котляревского и П. Мирного. Это было им необходимо (так эти горе-лингвисты тогда считали!) для облегчения своей успеваемости. Данные "троечники" надеялись освоить украинский в качестве 2-го (при русском, как основном предмете!) славянского языка - согласно своим учебным процессам.

Однако, все филологические кафедры (где эти студенты-русисты надеялись "спихнуть" свои академические обязательства) не засчитали им данный предмет. Эта группа "троечников" вынуждена была переучиваться (с украинского) или на польский, или на болгарский, или на чешский (либо какой-нибудь иной славянский) язык. С 1993 г. данное лингвистическое "паломничество в Киев" прекратилось. Западные филологи считают украинский и русский (в отличие, кстати, от авторов текста 10-й статьи Конституции нашей страны!) - одним языком, но отдельными его диалектами. Научная добросовестность корифеев лингвистики Абендлянда (Запада) пока что контрастирует в данном аспекте с политиканством геостратегических формулировок нынешних власть предержащих Северной Атлантики.

Однако!

Может быть хотя бы (в качестве особой разновидности постулируемой для нас добросовестными филологами языковой макро-русской общности!) т. н. "московское" наречие - действительно чужеродно Украине? Не является ли оно потомком "полуночных" (кривичских, ильмено-словенских, вятичских, северских или радимичских) восточнославянских говоров 9 - 12 вв.?!

Отнюдь нет!

В традиционных воззрениях большинства как российских, так и украинских историков и филологов (вплоть до последней четверти нынешнего уходящего столетия) "старорусская" этническая и языковая общность представлялась почти монолитом. Никто из этих классиков не мог и предполагать о каких либо существенных диалектных различиях между обитателями 12 известных древних восточнославянских племенных княжений. Тем более, что не было у исследователей в наличии более-менее пространных "докиевских" региональных текстов. Кроме, естественно, документов, написанных на церковнославянском и (в меньшей степени!) на росо-полянском административном (приобретавшим тогда всё более общерусский характер) языках.

Исключение составляли лишь новгородские берестяные грамоты - краткие записи жителей Приильменья делового, бытового или эпистолярного жанров. Они сохранились благодаря специфически топогафическим особенностям региона. Тщательное же изучение (за последние 2 десятилетия) этих документов, их систематизация и анализ показали парадоксальную метаморфозу [Янин В. Л. Был ли Новгород Ярославлем, а Батый - Иваном Калитой? // "Известия". - М., 1998, №106, с. 5], которая произошла с речью новгородцев в 1-й пол. II тыс. н. э. Восточнославянские диалекты, на которых разговаривал грамотный приильменский "средний класс" 11 - 12 вв. и его потомки в 14 - 15 столетиях, оказались различными! Первое из перечисленных наречий - племенной говор местных словен. Второе же - результат постепенной ассимиляции дружинно-боярской и административно-"глашатайской" элитами ("киевизированных" раньше!) Новгородской Земли своей "простой чади". Т. о., потомки ильменских словен фактически оказались лингвистически "поглощёнными" поляно-росами.

Аналогичный процесс, естественно, протекал (по принципу аналогии!) во всех без исключения "уделах" "пост-империи Рюриковичей". В междуречьи Оки и Волги формируется в течение 13 - 16 вв. т. н. "киевско-московский деловой язык", который окончательно ассимилирует местные остатки северных восточнославянских (вятичских, кривичских, словено-ильменских) диалектов, постепенно трансформировав их в свои же говоры. Последние носители истинно-московитянского северо-вятичского наречия (из самых глухих сёл рассматриваемого района) перешли на киевскую грамматическую основу где-то ещё до сер. XV в. Т. о., современная т. н. "московская мова" - прямой наследник именно росо-полянского наречия.

Выходит, что язык А. Пушкина и Ф. Достоевского, Н. Гоголя и В. Короленко, И. Северянина и М. Волошина, К. Паустовского и А. Ахматовой развился, в конечном счёте, непосредственно из более древнего [Абакумов О. В. Поліський аспект балто-слов`янського питання // Ономастика Полісся. - К., 1999, с. 147 - 150] среднеднепровского восточнославянского регионального "лингвистического пучка", а не был "прямым следствием" разговорной речи кривичей, радимичей, северян, вятичей и словен новгородских. Подобным же, примерно, образом были унифицированы "киянами" (к кон. 13 в.) диалектные особенности дреговичей, волынян, тиверцев, уличей и большей части белых хорватов.

Племенное же наречие закарпатской ветви последних - исключение из выше приведенной закономерности. Оно оказалось [Дзендзелівський Й. О. Закарпатські говори // Українська Радянська Енціклопедія. Т. 4. - К., 1979, с. 175] единственным из восточнославянских неполянских, которое сохранило на сегодняшний день своё лингвистическое "потомство". Нынешняя ужгородско-мукачевско-свалявско-хустовская группа диалектов весьма обособленна как к украинским, так и от теперешних российских с белорусскими наречиями. Более того, последние 3 из перечисленных восточнославянских языковых общностей (все потомки собственно киевского древнерусского языка!) соотносятся между собой в степени глотто-хронологического родства на большем уровне близости, чем к сегодняшнему закарпатскому (не путать с галицким, гуцульским, лемковским и бойковским!) "лингвистическому пучку".

Ибо слишком раннее (3-я четв. 11 в.) "выпадение" ужгородско-мукачевской группы белых хорватов из под древнерусской государственности изолировало их от киевского этно-языково-"глашатайского" "плавильного тигля". Последний же не успел (в связи с ранним венгерским завоеванием края) как следует развернуться в данной "волости". Т. о., в Закарпатье не было заложено (в 1-й пол. II тыс. н. э.) основы для росо-полянской языковой ассимиляции. Ярчайшей иллюстрацией лингвистической "аппендиксности" этой области (в восточнославянской среде) является тот факт, что 4 местные наречия состоят друг с другом примерно в такой же степени глотто-хронологического родства, как белорусский, украинский и "московитянский" официальные литературно-деловые языки между собой!

Другим свидетельством полянской грамматической основы речи современных россиян является "Слово о полку Игореве".

Факт написания этого шедевра в Киеве ни у кого из серьезных специалистов сомнений не вызывает. Из всех же современных восточнославянских диалектов нынешний т. н. "русский язык" - наиболее подобен словообразующей манере автора "Слова...". Так что вовсе не "москали" "русифицировали" потомков поляно-росов, а именно последние (в конечном счёте) и ассимилировали лингвистически почти все (кроме закарпатской части белых хорватов) региональные восточнославянские сообщества.

Разветвление же древнерусского языка на праукраинское и пра-"российское" наречия началось в кон. XII в. еле заметными фонетическими расхождениями. Это обстоятельство хорошо показал академик Б. А. Рыбаков в противопоставлении различных частей "Киевской летописи" [Русские летописцы и автор "Слова о полку Игореве". - М., 1972, с.138 - 147 ; Петр Бориславич. - М., 1991, с. 165 - 285]. Некоторые страницы этого документа были написаны в Белгороде-на-Ирпене (совр. Белгородка в Киевской обл.) при дворе тогдашнего великого князя-соправителя Рюрика Ростиславича. Другие же - в самой столице, где "сидел на столе" другой "дуумвир" - Святослав Всеволодович. Наилучшие строки данной хроники вышли из-под пера наивероятнейшего автора другого шедевра ("Слова о полку Игореве") - боярина Петра Бориславича. Последнему и были присущи (в обоих его произведениях) черты тогдашнего киевского общерусского административного (но с небольшим патетическим уклоном и повышенным количеством церковнославянской лексики) языка. Данное универсальное наречие уже тогда приобрело свою историческую значимость. Оно стало достаточно монолитной дружинно-княжеской административной и "глашатайской" языковой нормой. Эта лингвистическая форма распространилась еще до 1200 г. на все тогдашние удельные центры.

"Белгородковские" же страницы "Киевской летописи" кон. XII в. несколько отличаются от бориславичевских некоторыми фонетическими "украинизмами". Это отображало уже тогда наметившиеся особенности общерусского языка малых городков и весей столичного княжества (без, правда, "глубинно"-полесской его части) в противовес говору самого тогдашнего восточнославянского мегаполиса. Наречие же последнего в ту эпоху распространилось и в Чернигове, и во Владимире-на-Клязьме, и в Ростове Великом, и в Переяславе-Южном, и (как показано выше!) в Новгороде, и пр. династических уделах Рюриковичей.

Своеобразием данный лингвистический процесс отличался в Полоцко-Минском территориальном княжестве!

Местная ветвь Рюриковичей (Изяславичи!) очень рано (с нач. XI в.) существенно обособилась (за исключением небольшого хронологического промежутка 1130 - 1139 гг., который на местных диалектных особенностях почти не отразился) от динамики дружинно-элитарных "ротаций" остальной Руси. Полоцко-Минская Земля оказалась мало затронутой постоянными (в теч. всей 1-й четв. II тыс. н. э.) сменами "столов" и их преимущественно "киевоязычной" "обслуги". Этот почти непрерывный "кругооборот" дружинно-верхушечного контингента от Перемышля и до Белоозера (исключая, в основном, территорию будущей Белоруссии) унифицировал лингвистическую норму княжеских элит большинства рюриковичевских уделов вплоть до 1240-х гг.

Полоцко-минская "речь глашатаев" базировалась на более ранних (нач. 11 в.) киевских "образцах". За 200-летнюю же свою обособленнось от динамики и эволюции столичных языковых норм прабелорусский говор (хотя и не столь тогда заметно, как закарпатский диалект тех же лет!) уже несколько выделялся (в момент Батыевого нашествия) на фоне "магистрального" киевского.

Ещё меньшие (пока исключительно фонетические!) расхождения наблюдались (как показано нами выше) в кон. 12 - сер. 13 вв. у "собственно"-киевского и "белгородковского" "прононсов" обитателей бывшей Полянской Земли. Эти различия в речи жителей тогдашнего среднеднепровского мегаполиса и насельников его "пригородов" стали фундаментом позднейшего основного языкового (по данным глотто-хронологического "генеалогического древа" сравнительной лингвистики) разветвления "московитян" и украинцев. Последний яркий образец пра-великорусской (с повышенным, естественно, уровнем церковнославянской лексики!) публицистической литературы на киевской "почве" - "Слово о погибели Земли Русской". Данный памфлет (второй по значимости после шедевра Петра Бориславича) тоже был написан в "Восточнославянском Риме" в кон. 1230-х гг. [Рыбаков Б. А. Из истории культуры Древней Руси. - М., 1984, с. 150 - 151].

Дальнейшая же (после Батыевого разгрома Киева!) судьба столичной языковой формы имела свое продолжение уже на суздальском, новгородском, смоленском, курско-брянском и рязанском "грунтах". В самой же "древнерусской колыбели" с 1240 г. функционирование этой литературно-деловой нормы существенно сузилось в результате почти полного истребления населения "Восточнославянского Рима" татаро-монголами. Новопоселенцы же киевского "пепелища" (сер. 13 в.) разговаривали уже с "белгородковскими" особенностями. С другой стороны, в связи с тогдашним усиленим роли духовенства и монашества в общественно-культурной жизни города, усилился церковнославянско-древнерусский "суржик". Языку же Петра Бориславича пришлось в тех условиях "закоснеть" (на какое то ещё, прежде чем прекратить здесь своё функционирование, время) где-то на канцелярском уровне.

С инкорпорацией Среднего Поднепровья в 1362 г. Великим княжеством Литовским - "официозом" бывшего восточнославянского мегаполиса становится т. н. "старобелорусский язык". Это один из потомков ранее рассмотренного нами полоцко-минского варианта раннего старокиевского наречия. Данный "язык Гедиминовичей" довольно таки продолжительное время фигурировал (XIV - XVIII вв.) на значительной части территории Украины. Однако, он так и не сумел за все годы своего присутствия ассимилировать местные (также старокиевского лингвистического "корня"!) пост-"белгородковские", полесские и волынские говоры. Причина тому - конкуренция старобелорусскому (на ниве "официозности") церковнославянско-древнерусского "суржика", а позднее ещё и польского языка. В условиях же подобного разнообразия "речи глашатаев" местные народные диалекты, естественно, выжили.

"Поставило точку" функционированию полоцко-виленского "официоза" на Украине возвращение на свою прародину в кон. 17 - 18 вв. (в качестве делового языка) "московитянского" потомка "бориславичевского" наречия. Нынешние активисты "Просвиты" почему то льют потоки слёз по поводу прекращения функционирования (250 и более лет назад) на Гетьманщине старобелорусского (имевшего здесь лишь небольшие местные лексические вкрапления!) письменно-делового диалекта. Этот процесс они называют (почему то!) "насильственным вытеснением" украинской мовы. Однако последней тогда (в литературизированной форме) ещё не существовало!

Гр. С. Сковорода отмечал в те годы отчуждённость и малопонятность для простого украинского крестьянина и мещанина тогдашней т. н. "руськой мовы". Последняя же как раз и является самым поздним из этапов в развитии виленско-полоцкой деловой лингвистической нормы. Великий просветитель, в то же время, заметил большую понятность "московськой мовы" тогдашнему среднестатистическому "малорусу". Да и 300-летней давности переписку Ивана Мазепы с Мотроной Кочубей пришлось издать (В. А. Шевчуку) в переводе на современном украинском языке. Текст (старобелорусский!) в оригинале оказался уж очень малопонятным современному читателю. В то же время публицистическая полемика (2-й пол. 16 в.) Ивана Грозного и Андрея Курбского до сих пор выдерживает свои издания без филологической "модернизации". Это обстоятельство лишний раз подчёркивает правоту Гр. Сковороды в его характеристике большей близости "российского" и украинского наречий друг к другу, чем каждого из них со старобелорусским письменно-деловым диалектом.

"Батыевой поры" "белгородковско"-киевский говор в течение XIV - XVIII столетий постепенно развернулся (параллельно с прекращением функционирования в "колыбели Руси" "бориславичевского" "высокого стиля") в своеобразную южнорусскую языковую зону. Одним из представителей последней и был полтавский диалект. На фундаменте же его и построил накануне 1800 г. И. П. Котляревский параллельную (другой линии киево-русской языковой традиции) литературную украинскую форму.

Через 4 десятилетия Н. В. Гоголь выскажет сомнения [Крутикова Н.Є. Гоголь // Шевченківський словник. Т. 1. - К., 1976, с. 160] в целесообразности такого создания (даже на основе своего родного полтавского говора!) функционально-дублирующей языковой южнорусской нормы. Этот великий уроженец Сорочинцев блестяще использовал великорусское литературное наречие для обработки украинского же фольклора и эпоса ("Вечера на хуторе близ Диканьки", "Миргород").

В эксперименте Котляревского таки наличествовало (как для ситуации самого конца "Века Просвещения") определённое рациональное зерно. Деловая форма основного русского языка предшествующей реформой М. В. Ломоносова - В. К. Тредиаковского была уже отработана и в эпоху Екатерины Второй выглядела достаточно эффектной. Однако же тогдашний сильно засорённый церковнославянизмами т. н. "высокий штиль" для литературных произведений оказался весьма несовершенен. На этом огромные потери, в конечном счёте, понёс даже такой большой поэтический талант, как Г. Р. Державин. Так что поиски И. П. Котляревского на ниве литературизации тогдашних ново-южнорусских наречий при неадекватном состоянии официального языка тех лет - понятны. Завершение же реформы киево-московской линии лингвистического развития Н. М. Карамзиным осуществилось уже после факта сотворения "Энеидой" параллельной южнорусской литературной формы.

А на всей ли территории совр. Державы Украина полтавский и близкие ему диалекты (в сравнении с другими восточнославянскими) автохтонны?

Нет! В самом Киеве прошли (как показано выше!) первые десятилетия (в 12 - 13 вв.) "отдельного" существования "российского" наречия. Т. н. "русификация" Матери Городов Русских в 1860 - 90-х гг. свидетельствует лишь о возвращении сюда потомка киевского же говора. На Харьковщине, Луганщине и в северной Донетчине носители российского диалекта появились в конце XV в., а ново-южнорусского позднее : в 1630 - 1710-х гг. Именно здесь "московитяне" большие аборигены. Кроме того, колонизация восточными славянами отвоёванных (ибо эти земли имели отношение к ранним этапам [Абакумов О. В. Вiдгалуження антського дiалекту пiзньої спiльнопраслов`янської мовної єдності за синтезованими лінгво-археологічними свідченнями // Ономастика України I тис. н. е. - К., 1992, с. 18 - 26.] нашего общего этногенеза) таврийских степей осуществлялась по различным направлениям. Данная геополитическая Причерноморская "реконкиста" осуществлялась, гл. о., 2 этнографическими потоками. В посл. четв. 18 столетия развернулась с территории Украины и Центральной России массовая сельская восточнославянская миграция, одновременно. Интенсивно заселялись и города Причерноморья.

Т. о., российские "русичи" - большие автохтоны (чем украинцы) Слобожанщины и сев. Донбасса. Одинаковая степень "аборигенности" характерна обеим главным восточнославянским ветвям относительно современной Одещины, Херсонщины, Крымской Автономии, Николаевщины, части Донецкой и Запорожской областей. Такой же "дуализм" наследия украинцев и россиян характерен и для Киева. Современная столица нашего государства территориально значительно больше места размещения "бориславичеязычной" древней Матери Городов Русских. Нынешний Киев включает в себя не только "посад" мегаполиса Ярослава Мудрого и Святослава Всеволодовича, но и ряд "белгородковско"-язычных предместий "восточнославянской цитадели" той эпохи. Да и в целом наш "днепровский Рим" - "родительский дом" всякой разновидности русской речи, любому "русичу".

С другой же стороны, ново-украинские говоры относительно более автохтонны для Кубани. Многие районы востока и юга нынешней РФ также (в плане соотношения носителей главных пост-старокиевских языковых ветвей) - "со-аборигенны".

Можно проследить определённую восточнославянско-британскую "аналогию".

Если сопоставить великорусский язык с английским литературным, а ново-украинский - с пригородно-лондонским "кокни", то какой-нибудь кентский "ратователь за филологическую справедливость" должен был бы требовать (подобно нашим псевдо-просвитянам) ликвидации на всём юге острова "наречия" Ч. Диккенса и У. Теккерея! Мотивировкой подобной акции (согласно такой псевдопатриотической логики) должен стать сам факт культивирования, например, современными шотландцами (с нек. своими небольшими фонетическими особенностями) того же литературного языка. При этом, естественно, такие гипотетические темзенские "просвитяне" проигнорировали бы факт ассимиляции на севере Альбиона в 16 - 18 вв. местного скотч-нортумбрийского говора основной (уэссексо-лондонской) литературно-деловой нормой Соединённого Королевства. Из подобного же псевдопатриотического образа мыслей только "кокни" (другая южно-англосаксонская разговорная форма) - истинно английский язык!?

Киево-московская же литературно-деловая лингвистическая форма - один из "официальных языков" ООН. В "Интернете" - он второй по распространённости! На великорусском письменном наречии зафиксирован огромный массив научной и художественной информации. Несомненны и качественные характеристики этого прямого потомка среднеднепровского "высокого стиля". По выразительности и богатству грамматических выражений - он (среди других языковых норм) один из самых лучших из лучших. Да и по мелодичности - великорусская речь очень мало кому уступит. С учётом же её полянских корней, "московитянская" лингвистическая норма естественна для современной Украины. Тем более - что "росийська мова", в конечном счёте, именно "киевское дитя".

Её отрицатели напоминают одного из персонажей великого древнеиндийского эпоса "Махабхарата" - Карну. Этого героя "Библии Индуизма" обманули его же единоутробные братья - Пандавы. Они "обменяли" у своего близкого родственника имевшееся у него сверхестественное тотальное т. н. "оружие Шивы" на менее эффективное "средство Индры". Данное же обстоятельство сыграло (согласно сюжету) решающую роль в последующем поражении Карны и его союзников против коалиции, возглавляемой Пандавами, в решающей битве героев рассматриваемого литературного шедевра при Курукшетре.

Так и наше псевдопросвитянство!

Начиная с "украинизаторских" 20-х гг. нынешнего уходящего столетия оно активно пытается "заместить" мощное лингвистическое (своего же киевского происхождения!) оружие на менее сильное (параллельное южнорусское) литературизированное полтавское. УНА - УНСО же в этом вопросе также "пасёт задних" перед риторикой (раболепствующих перед своими же слепыми смердяковскими эмоциями) "национал"-демократов.

Новая письменно-деловая языковая норма (после своего оформления И. П. Котляревским) получила в течение XIX в. лишь некоторое распространение среди части рядовой южнорусской полу-интеллегенции. Интенсивное внедрение на Украине этой лингвистической формы осуществилось лишь после Октябрьского Переворота. Более же сотни лет перед этим круг её употребления был весьма узок. Полтавско-украинская лингвистическая норма действительно лексико-грамматически и фонетически близка ряду южнорусских наречий, однако немало последних (согласно глотто-хронологическому "генеалогическому древу" сравнительного языкознания) равноудалены как от ломоносовско-карамзиновской, так и от котляревской филологических форм!

Моему деду на Гуляйпольщине 75 лет назад в одинаковой степени непросто было оперировать и "речью", и "мовой". Его родной говор был между ними "неким промежуточным". То же самое (помимо определенной части новороссийских наречий) можно сказать о полищукских, большинстве карпатских и северских диалектов. Для значительной части Новороссии вполне уместно говорить о равнозначности "сродства" как со старокиевской, так и с полтавской официальными лингвистическими нормами. Аналогичная ситуация наблюдается, повторяем, в Полесье и среди карпатских горцев.

До ХХ в. подобная альтернативность имела место и среди народных говоров Галичины. Вспомним имевшую место 100 лет назад львовскую полемику тамошних т. н. "москвофилов" и квази-украинофилов. А язык известной "руськой трийцы" - М. Шашкевича, И. Вагилевича и Я. Головацкого? Их творчество 1.5-вековой давности развивалось в лингвистических формах, которые очевидным образом равноудалены между мовой "Котляревского - Шевченко" и речью "Карамзина - Пушкина". Лишь в нынешнем столетии Прикарпатье перешло со старогалицкого т. н. "язычия" на "полтавскую" литературно-деловую норму, изрядно видоизменив фонетику последней.

Располагай мы сейчас уэллсовской "машиной времени", можно было бы совершить любопытный эксперимент. "Оседлать" данный аппарат и совершить поездку в Галичину сер. XIX столетия н. э. Привезти из той эпохи в нашу действительность всю "руську трийцю" и познакомить её с нынешними прикарптскими политиками. Вагилевич (слабо знакомый с языком Котляревского - Квитки-Основьяненко) мало бы что понял. Шашкевич и Головацкий были бы чрезвычайно удивлены непривычному для своих ушей сочетанию галицкого произношения с полтавскими грамматическими формами.

В Закарпатье (как ранее отмечалось!) местные 4 диалекта соотносятся друг с другом в степени глотто-хронологического родства на таком же уровне близости, как т. н. "великороссийская", "котляревско"-полтавская, белорусская официальные лингвистические формы и все остальные восточнославянские говоры между собой!

И не о "москализации" или "украинизации" различных пост-старокиевских этнографических групп в последние 3 века уходящего тысячелетия следовало бы говорить. Имело место всего лишь то или иное распространение равнозначно-альтернативных литературно-деловых языковых норм в тех или иных русских же государственных образованиях.

Так что же на самом деле является на Украине национальным языком?

В число носителей черниговско-северских говоров (в своей массе характерных "промежуточностью" между "мовой" и российской "речью") входят и обитатели родного села Л. Д. Кучмы на Сумщине. Равноудалённость же "племенного" наречия нынешнего украинского президента между полтавской и киево-московской официально-лингвистическими нормами не подсказала, к сожалению, Леониду Даниловичу хоть как то встать на защиту последней, когда на заседаниях т. н. "балто-черноморского санитарного кордона" (где наш президент фигурировал) раздавались со стороны эстонских, латышских, литовских и польских участников этих саммитов разного рода проклятия по адресу "русского языка" и требования всевозможных запретов его употребления. Последний для Л. Кучмы (вернее, для говора места его рождения) в такой же степени родной, как и литературный украинский!

Подобная этно-лингвистическая ситуация естественна большинству жителей Южной Руси. Характерен подобный "дуализм" по отношению к обоим очень близким между собой наречиям и многим "паспортным" украинцам. Для весьма значительной их доли великорусский язык в такой же степени "свой", как и "мова"!

Нынешний завершающийся XX в. весьма характерен определенным понятийным шаманством. Из-за настойчивой, с одной стороны, идентификации в уходящем столетии разного рода псевдопросвитянами полтавской литературно-деловой формы с наименованием "украинский язык"! У многих обитателей бывшего СССР в связи с подобного рода назойливой мифологизацией сложилось ложное представление о "российских" наречиях как якобы о чём-то "чужом" для Киева и Чернигова, Одессы и Днепропетровска, прочих городов и весей сегодняшней нашей державы. С другой же стороны, нек. часть "московитянской" общественности всё ещё находится в плену устарелых представлений о равном уровне лингвистического наследия в древнерусском языке всех 12 ранних восточнославянских "союзов племён". Этому контингенту великороссов непривычна сама мысль, что их нынешняя речь является потомком именно древнего киевского наречия, а не говора насельников Москвы-реки времён Юрия Долгорукого.

Немало глотто-хронологически "равноудапённых" (между "мовой" и "речью") "промежуточных" этнографических "подразделений" Украины (полищуки, многие северские и новороссийские группы) подверглись в 1920-е гг. интенсивной "полтавизации". Достаточно эффективным процесс такой "коренизации" проявился за счёт охвата им системы начального и среднего просвещения страны. Особенно же - за счёт обозначенных ранее "промежуточных" (лингвистически переходных украинско-великорусских) регионов.

До нач. ХХ в. лингвистически "равноудалёнными" между "Полтавой" и "Санкт-Петербургом" являлись и народные говоры "Галиции и Лодомерии". Как "москвофилы", так и квази-украинофилы имели примерно одинаково справедливую аргументацию в своих рекомендациях для выбора официальной языковой нормы для русинов Австро-Венгрии. Правительство же Франца Иосифа I отдало предпочтение, естественно, распространению (из "контр-петербургских" побуждений) полтавской форме.

Великорусский язык родом из Среднего Поднепровья и не может быть (как это утверждают псевдопросвитяне!) орудием этноцида украинцев. Тем более на своей прародине. Единая литературная форма английского языка фукнкционирует и в Великобритании, и в США, и в Канаде, и в Австралии, и в Новой Зеландии, и на Ямайке, и в (!) Ирландии, а также характерна ряду иных государств. Янки и прочие "дисперсные" пост-англосаксы ведь не стали ("в пику" Лондону) культивировать у себя (в качестве государственной письменно-деловой нормы) ни "кокни", ни нортумбрийский диалект. Хотя среди новопоселенцев этих стран было немало носителей именно последней пары наречий!

Поучительной для Украины может быть лингвистическая ситуация в Норвегии.

Официальный язык этого королевства представлен двумя формами : риксмолом и ландсмолом. Первый из них представляет из себя норвежскую форму датской речи. Второй же - сугубо местного происхождения. Оба языка вполне гармонично сосуществуют и официально равноправны. А ведь глоттохронологическое родство ландсмола и риксмола где-то в 2 раза "старше" украинско-"российской" лингвистической разветвлённости. Последней порядка 700-800 лет! Риксмол же и ландсмол имеют общего предка (древнескандинавский язык!) почти 15-вековой давности. Именно в нач. 2-й пол. I тыс. н. э. лингвистически разделились общие предки шведов, датчан и носителей риксмола, с одной стороны, а с другой - исландцев, фарерцев и ландсмолоязычных норвежцев.

Более того! Как украинская, так и т. н. "российская" формы русского языка - оба киево-полянского филологического "корня". У норвежцев же риксмол всё-таки "иностранец".

Именно в Киеве т. н. "московська мова" сделала свои первые самостоятельные лингвистические шаги в 12 - 13 вв. И тем более парадоксально, что последние 8 лет именно "колыбель Руси" подвергается интенсивному и целенаправленному "избавлению" своих школ от обучения на "магистральной" (старокиевской!) восточнославянской письменно-деловой и литературной языковой форме. Зачем же уродовать речевую культуру подрастающих поколений киевлян? Ведь до Октябрьского Переворота (проклинаемого яростнее всех других критиков данного события именно "Просвитой" и её политическим спектром!) во всех школах Города над Днепром преподавание велось по великорусски!

В интересах самой Украины (для укрепления её же культурных, да и геополитических позиций в мире) необходимо возвращение к классической форме нашего (в конечном счёте!) языка.

Наиактуальнейшая современная проблема - воссоединение ныне функционирующих русских "удельных княжеств" в одном государстве вокруг "Восточнославянского Рима" - Киева. Этно-лингвистические различия между россиянами, украинцами, белорусами, галичанами и пр. т. н. "восточнославянскими" группами аналогичны совсем недавней "племенной" дифференциации приальпийских, дунайских и шумавских баварцев. Квазинационализм небольших общностей (как, например, 5-миллионной прикарпатско-русинской!) не имеет логического смысла. Последний объективно (что "блестяще" продемонстрировали оба "Руха") ведёт к откровенному холуяжу перед современным духовно деградированным "пост-шпенглеровским" Западом. Украине и Галичине в современной центральноевропейской "лакейской очереди" запланированы (мондиалистской "закулисой") наипоследнейшие места.

Альтернативой же такой "холопской" перспективе является подлинный национализм. Всем русичам-русинам пристало ощущать себя самодостаточным явлением на планете, а не чьей либо челядью. Для этого необходимо единодержавное функционирование 200-миллионного моноэтничного сообщества со значительным научно-техническим (и гуманитарным!) потенциалом. С разветвлённым и многозарядным арсеналом стратегического термоядерного оружия!

Русские "уделы" должны объединяться во всей своей полноте. Без раздробления одних из них на "осколки" (как предлагает УНА - УНСО!), с последующим присоединением части этих "фрагментов" к Украине. При таком "державотворчестве" будет утрачена большая часть общерусского геополитического пространства, да и военно-термоядерный потенциал может вполне опуститься до уровня пакистанского. Т. е., стратегически абсолютно непаритетного "Дядюшке Сэму"!

Российская "глубинка" вполне может принять Киев в качестве возобновлённой столицы Воссоединённой Руси. Москва уже давно раздражает великорусские "веси". Об этом свидетельствует, например, такой частный аспект - как околофутбольные страсти! В эпоху т. н. "великого противостояния" московского "Спартака" и киевского "Динамо" (кон. 70-х - нач. 90-х гг. уходящего столетия) российский провинциальный болельщик больше симпатизировал среднеднепровским "бело-голубым", чем яузским "красно-белым". Нынешний же антагонизм великорусской провинции к современной полу-кавказской Москве ещё более обострён, чем неприязнь тех же "весей" во времена "застоя" к циркум-кремлёвской "цитадели геронтократии".

Так что для киевоцентристской модели воссоздания Руси нет никакой необходимости разрушать (к чему неоднократно призывало УНА - УНСО) Эрефию!

Comments