Киев -- колыбель русского языка (Великий и Могучий -- уроженец Украины)

Русский язык – уроженец Украины


Содержание



 

Устоявшийся миф


 

Так ли уж преступен "суржик"?



Берестяные грамоты Киевской Руси



Язык новгородских берестяных грамот



Подкарпато-русинская  группа  диалектов



«Наддиалектный»  –  старокиево-великорусский  язык!



Варианты формирования украинской (полтаво-черкасской) мовы



Койне юга Киевского княжества Олельковичей



Другие  мини-койне  среднего и позднего  этапов развития  Древней Руси



Языковое развитие и разветвление восточного славянства



Заключение



Блок-схемы



Литература







Устоявшийся миф


Современная как украинская, так и российская общественность (в самых различных её спектрах – как широких, так и достаточно элитарных) в течение последних двух столетий придерживается определённого языковедческого мировоззренческого штампа. Этот стереотип состоит в том, что литературно обработанный выдающимися литераторами конца XVIII – середины XIX вв. (И. П. Котляревским, Г. Ф. Квиткой-Основьяненко, Т. Г. Шевченко) и нек. др. писателями, а также известным филологом рубежа XIX — XX столетий (Б. Д. Гринченко) полтавско-черкасско-слобожанско-восточноподолянский язык (вполне справедливо наименованный поэтами за его мелодичность – Мовой Соловьиной!) – мол-де изначально общий для всей территории современной Украины и Кубани.

Для кубанцев (как большинству местных казаков, так и для многих из тамошних т. н. «иногородних») этот тезис действительно во многм справедлив. Означенный субэтнос в основе своей сформировался из выходцев с Надднепрянщины. В меньшей же степени – из слобожан (тоже носителей Мовы Соловьиной), а также – из полищуков, южновеликороссов и донских казаков-линейцев.

Однако! Является ли означенная «котляревско-шевченковская» восточнославянская литературно-деловая языковая форма (украинская мова) и её территориальная полтавско-черкасская народная подоснова изначально родной для Галичины-Надднестрянщины, Волыни, Буковины, Бойковщины, Гуцульщины, Лемковщины, Закарпатья, Полесья, «доброй трети» сёл Слобожанщины, большей части таврийских степей?

_______________________________

Остановимся, например, на языковых соответствиях и различиях полтавско-черкасской и, например, галичанско-надднестрянской народной речи.

Приведём образец поэзии одного из классиков знаменитой львовской «Руськой трийцы» М. С. Шашкевича. Отрывок, в частности, из стихотворения «Болеслав Кривоустый под Галичем» (1834 г.).



Оригинал:                                   Укр. перевод:                                   Рус. перевод:



Не згасайте, ясні зори,              Не вгасайте, ясні зорі,                    Не угасайте, ясные зори,

Не вій вітре зниз Дністра,         Не вій вітре до низу Дністра,          Не вей ветер вдоль Днестра,

Не темнійте, красні звори,        Не темнійте, червоні сутінки,         Не темнейте, красные закаты,

Днесь, Галиче, честь твоя!       Тепер, Галиче, честь твоя!              Днесь, Галич, честь твоя!

Бо хто русин – підлітайте          Бо хто русин – підлітайте               Ибо кто русин – подлетайте

Соколами на врага!                   Соколами на ворога!                       Соколами на врага!

Жваво в танець, заспівайте      Живо в танець, заспівайте             Живо в танец, запевайте

Піснь веселу: гурра-га!              Пісню веселу: ура!                           Песнь весёлую: ура!



[Шашкевич М. С., Вагилевич І. М., Головацький Я. Ф., 1982, С. 31]



Этот диалект (а на нём писала вся «Руська трийця»), судя по приведенному тексту и его переводам, существенно отличается как от литературной, так, в целом, и от народной Мовы Соловьиной (полтавско-черкасской котляревско-шевченковой речи). Примерно на том же семантико-грамматическом уровне галицкая речь, как мы видим, разнится и с тем диалектом, которые мы привыкли называть «великорусским языком». Полагаем, что и белорусский язык-диалект с такой же, примерно, сравнительно-языковедческой степенью различается с надднестрянским.

___________________

На львовско-тернопольском восточно-славянском диалекте отображено творчество многих прикарпатских мастеров слова. В первую очередь – самого выдающегося галицкого литератора (прозаика, поэта, драматурга и публициста) И. Я. Франко. Большинство его призведений (гл. о. – прозаических) были в 1920‑х – 1930‑х гг. переведены в Харькове на литературную (собственно украинскую) форму и в таком виде с тех пор издаются. Во время 150‑летнего юбилея Великого Каменяра (в 2006 году) львовский еженедельник «Ї» требовал начать переиздание произведений Франко языком оригинала. Редакция журнала тогда считала, что литературная котляревско-шевченковская (на базе полтавско-черкасского диалекта) норма украинской мовы не должна быть единственной. Среди части галицкой общественности существует мнение, что параллельно должна существовать и «надднестрянская литературно-деловая форма «украинской» мовы».

Как говорят многие во Львове «есть не наша украинская мова», но существует и «наша украинская мова».



Вот 2 образца непереведённой на полтавско-черкасскую форму в 20-е гг. минувшего столетия франковской поэзии. Стихи Великого Каменяра почти не подверглись тогда харьковской «корректировки»



Из сборника «Зівяле листя».



Перший жмуток

(1886 – 1893)

По довгім, важкім отупінню

Знов тріскає хвиля пісень,

Неначе з-під попелу разом

Язиками блимне огень.



Що щастям, спокоєм здавалось,

Те попелу тепла верства;

Під неї жаги і любові

Не згасла ще іскра жива.

………………………….

[Франко, 2007, С. 367]



Другий жмуток

(1895)

Ой ти дівчина, з горіха зерня,

Чем твоє серденько – колюче терня?

Чем твої устонька – тиха молитва,

А твоє слово остре, як бритва.

………………………………..

Тебе видаючи, любити мушу,

Тебе кохаючи, загублю душу.

[Франко, 2007, С. 384]

_________________________________

Ну и тогдашний (в годы творчества И. Я. Франко) Гимн Австро-Венгрии, который был переведён на языки всех составлявших оную империю – королевств, герцогств, княжеств и маркграфств.

В т. ч. и на языки «Королевства Галиции и Лодомерии»: польский и русинский. Последним же был обозначен не гуцульский, не буковинский, не лемковский, не бойковский и не к. л. из закарпатских диалектов, а самый относительно «литературно-причёсанный» по тем временам (на территории Австро-Венгрии) восточнославянский вариант. Галицко-надднестрянский!


Hymn ludowy (польский текст гимна)                               Кирилличное транскрибирование

Boże wspieraj, Boże ochroń                                                      Боже вспирай, Боже охрон
Nam Cesarza i nasz kraj,
                                                               Нам Цесаржа и наш край,
Tarczą wiary rządy osłoń,                                                               
Тарша вири ржади ослон,
Państwu Jego siłę daj.
                                                                    Панству Йего силе дай.
Brońmy wiernie Jego tronu,
                                                            Броньми вирни Йего трону,
Zwróćmy wszelki wroga cios,                                                        
Зврочми вшелки врога циос,
Bo z Habsburgów tronem złączon
                                                  Бо з Габсбургов тронем злашон
Jest na wieki Austrii los.
                                                                  Ест на веки Аустрии лос.



Польский язык (кириллица)                                Надднестрянский язык                                        Великорусский перевод



Боже вспирай, Боже охронь                                  Боже, буди покровитель                                         Боже, будь Ты покровителем!

Нам Цесаржа и наш край,                                      Цісарю, Його краям!                                              Цесарю, его краям!

Тарша вири ржади ослон,                                      Кріпкий вірою правитель,                                      Крепкий верою правитель,

Панству Йего силе дай.                                          Мудро хай проводить нам!                                     мудро пусть повелевает нам!

Броньми вирни Йего трону,                                   Прадідну Його корону                                            Прадедов его корону

Зврочми вшелки врога циос,                                  Боронімо від ворога!                                              защищаем от врага!

Бо з Габсбургов тронем злашон                             Тісно із Габсбурґів троном                                    Прочно из Габсбургским троном

Ест на веки Аустрии лос.                                        Сплелась Австрії судьба!                                       слилась Австрии судьба!



Это сравнение между собой 3‑х языковых форм показывает, что польский язык существенно отличается семантико-грамматически как от надднестрянского, так и от великорусского восточнославянских диалектов. Последние же двое гораздо ближе друг к другу в сравнении с польским.

Продолжим сравнения, подключив к ним украинский (полтавско-черкассий) диалект.



Надднестрянский язык                               Украинский перевод                                  Великорусский перевод



Боже, буди покровитель                                Боже, будь ти покровитель!                        Боже, будь Ты покровителем!

Цісарю, Його краям!                                      Цісарю, його краям!                                    Цесарю, его краям!

Кріпкий вірою правитель,                             Міцний вірою правитель,                           Крепкий верою правитель,

Мудро хай проводить нам!                            мудро хай керує нами!                                мудро пусть повелевает нам!

Прадідну Його корону                                   Прадідів його корону                                   Прадедов его корону

Боронімо від ворога!                                      захищаєм від ворога!                                          защищаем от врага!

Тісно із Габсбурґів троном                            Міцно із Габсбурґським троном                 Прочно из Габсбургским троном

Сплелась Австрії судьба!                               злилася Австрії судьба!                               слилась Австрии судьба!

________________________________

В придачу приведём и более поздний галичанский «прозаический официоз». А именно документы Западноукраинской Народной Республики (ЗУНР) 100‑летней давности. Написанные тогдашней деловой формой надднестрянского диалекта!


«Західно-Українська Народня Республіка. Державний Секретаріят Військових Справ. №11 ---- Окружні команди подадуть спис офіцерів і стан мужви що 10 днів.

Наказ з дня 16, падолиста 1918. До всіх окружних команд.

Всі військові окружні команди мають безпроволочно подати поіменний спис всіх офіцерів дотичного округа, що повнять службу в українськім війську, увзглядняючі слідуючі рубрики: 1) Військовий степень, 2) імя і назвище, 3) службове приділеннє, 4) студії цівільні і військове вишколеннє, 5) місце і дата уродження, 6) національність, 7) увага.

Рівнож мають команди подати рівночасно стан підофіцерів і мужви та запотребованнє офіцерів і підофіцерів з зазначеннєм, до якої служби потрібні.

Такі звідомлення мають посилати окружні команди що десять днів на адресу Державного Секретаріяту Військових Справ.

Львів, дня 16, падолиста 1918. Державного Секретаріяту Військових Справ: Вітовський, полковник в. р.»

[Вісник Державного Секретаріяту Військових Справ, 1918, С. 1].



Впечатление такое же, как и от всех предыдущих (поэтических) примеров. Текст документа как морфологически (особенно грамматико-семантически), так и словарным фондом (лексически) «равноудалён» между великорусским, украинским и белорусским языками-диалектами!

__________________________

Однако, если для среднестатистического львовянина Мова Соловьиная – одна из «ненаших украинских мов», то другой такой «ненашей украинской мовой» вполне очевидно оказывается великорусский (поэтически именуемый «Великим и Могучим») язык. Третьей же «ненашей украинской мовой» – достаточно легитимно становится белорусская речь.

Сравнение вышеприведенных надднестряно-язычных отрывков (поэтических и деловых) элементарно показывает равную степень понимаемости галицкой речи как для простого полтавчанина, так и для среднестатистических белоруса и великоросса.

Хотя в современном Прикарпатье за последние более чем 70 лет и распространился достаточно широко полтавско-черкасский (собственно украинский) язык, надднестрянская речь пока ещё преобладает в сельской местности края. Да и в городах этот говор вполне присутствует! В т. ч. и в галицкой науке. Добрая четверть научных материалов современного Львовского университета ещё на рубеже ХХ – ХХI вв. публиковалась именно в надднестрянской литературно-деловой грамматической форме. И ещё четверть – на некоем промежуточном, смешанном галицко-полтавском наречии (койне).

Давайте остановимся ка на этом явлении? На феномене койне (в просторечье – «суржика»)!



Так ли уж преступен «суржик»?

В украинской публицистике (самых различных её политических спектров) в течение нескольких последних десятилетий сложилась своеобразная пропагандистско-культурологическая (с негативистским оттенком) мифологема. Это представление о т. н. «суржике» – «неприятном грамматическом сочетании 2‑х близкородственных языков (или таковых же диалектов)». Под влиянием сего многолетнего стереотипа у среднестатистического украинца сложилось представление о том, что «суржик» – это что-то некультурное и даже непристойное. То, чего нужно чураться и всячески «на людях» не показывать.

Но так ли уж «непристойно» существование того или иного «суржика»?

В филологии данное явление давно известно. В науке «суржик» именуется – «койне». Так во 2‑й половине I тысячелетия до н. э. древние греки называли грамматический синтез аттического (западно-ионийского) диалекта Эсхила и Еврипида с восточно-ионийским диалектом Гомера и Гераклита [Радциг, 1982, С. 20 – 22]. Данное новое по тем временам наречие постепенно вытеснило почти все остальные древнегреческие диалекты, в том числе и сам аттический в самих Афинах. На означенном «суржике» (койне) творили Эпикур, Менандр, Плутарх и все эллинские авторы рубежа Н. Э. Этим «суржиком» изложен и записан христианский «Новый Завет». Современный греческий язык – прямой потомок означенного койне.

«Внуком» иного «суржика» (другого койне) является современный немецкий литературный («лютеровский») язык, созданный на основе верхнесаксонского наречия. Последнее – один из потомков т. н. франконского диалекта. Этот же, в свою очередь, «суржик»-койне между ранним верхненемецким (швабским) и палео-средненемецким (рипуарским) макродиалектами [Энгельс, 1961; Жирмунский, 1948, С. 44 – 49]. Другой потомок иного «суржика» – нынешний английский язык. Его прямой (несмотря на массовое франко-нормандское лексическое влияние 11 – 14 вв.) предок – один из среднеанглийских языков 10 – 13 вв. Именно тот из них, который сложился на основе одного из «суржиков» между англами и саксами. Того из них, который койнизировался во 2‑й половине I тысячелетия н. э. несколько северо-восточнее Лондона [Смирницкий, 1939, С. 21 – 26]. В Южной Мерсии! Там, где расположен, между прочим, Оксфордский университет, в стенах которого местный диалект (потомок «суржика» англов и саксов) в 12 – 14 вв. постепенно стал «рабочим языком».


Т. е., нынешние греческий, немецкий, английский, ряд других (киргизский, горно-крымскотатарский, каталонский и пр.) языков – потомки «суржиков». Так что у человеческих социумов наличествуют 2 типа (стандартный и нестандартный!) последовательностей языковых преемственностей.


1) Прямая преемственность позднего языка от его непосредственного предка! В случае же, если носители старого языка оказываются разделёнными политическими границами (или к.-л. другими «препятствиями»), то последующее лингвистическое развитие по обе стороны обозначенных рубежей «расходится». Т. е., усиливаются языковые различия на означенных разделённых территориях. Происходит постепенная (в течение ряда столетий) диссимиляция старого языка на 2 (или больше, если субъектов разделения прежнего государства несколько) новых.


2) Преемственность нового языка к двум (близко-родственным между собой!) старым языкам. Формирование при этом промежуточных (по сравнению с предковыми диалектами) семантико-грамматических форм. Т. е., рассмотренная нами выше «суржикизация». Языки-койнизаторы при этом должны быть близкородственными.


Максимальный предел степени семантико-грамматического родства 2‑х языков (которые ещё могут создать между собой промежуточный диалект) – где-то 1.200 – 1.400 лет. Более же далёкие по родству субъекты лингвистики уже не способны сформировать друг с другом койне. В таком случае, при смешении 2‑х отдалённо- или средне-родственных (или совсем неродственных) языков, один из них поглощает (ассимилирует) другой.

Условимся, что те койне, которые сформировались между двумя близкими диалектами к.‑л. достаточно компактного языка, будем называть мини-койне. 2 суб-диалекта же (говора) одного из такого рода мини-диалектов, давшие (и тоже между собой) нечто грамматико-семантически среднее, назовём микро-койне.

_________________

Не будем путать процесс койнизации с явлением пиджинирования. Пиджин – это язык грамматического строя одного из 2‑х контактирующих языков, но сильно засорённый лексикой из другого.

Например! Современный английский язык является классическим германо-романским пиджином. Грамматика германская, но лексика более чем наполовину романская. Из нормандского диалекта французского языка.

Или корейский язык! Грамматика из алтайской лингвистической суб-макросемьи, а лексика на четыре пятых из сино-тибетской языковой семьи. Т. е., китайская.

________________________

И диссимиляция, и койнизация вполне нормальные и равноправные между собой явления развития и трансформации языков. Однако! Почему гомеровско-эсхиловский, средненемецко-верхненемецкий и англо-саксонский «суржики» – нормальные (и даже высокохудожественно-литературные) явления, а современное (19 – 21 вв.) великорусско-украинское нео-койне – позор?

Да и не было ли «суржиковых» явлений уже в ранние и средние этапы восточнославянского лингво- и этногенеза?

В самом конце минувшего столетия вышла публицистическая монография А. И. Железного "История происхождения русско-украинского двуязычия" [Железный, 1998]. Автор выдвинул оригинальную гипотезу о формировании в своё время именно украинского диалекта как «суржика», или (говоря языком филологов) – койне. Т. е. как о потомке некоего промежуточного говора двух родственных субъектов лингвистики.

Анатолий Иванович посчитал составными компонентами-«родителями» сего гипотетического койне – древнерусский и польский языки.

Однако! В 16-17 вв. (когда данный койнизационный процесс, по мнению Железного, происходил) польский и русский языки уже имели между собой по данным сравнительного языкознания почти двухтысячелентнюю сравнительно-языковедческую (грамматико-семантическую, глотто-хронологическую) разветвлённость [Бернштейн, 1961, С. 26 – 31]. Т. е. – поздний праславянский язык начал распадаться на пра-польско-чешско-словацкий и пра-русско-украиско-белорусский диалекты где-то ещё во 2 в. до н. э. При такой существенной степени удалённости лингвистического родства формирование койне уже невозможно. Классики же немецкой филологии (В. Гумбольт, братья Гримм, А. Шлейхер, М. Фасмер) чётко идентифицировали польскую и украинскую речь с разными славянскими языковыми подгруппам. Первую они определили в западную ветвь славянства. Вторую же – в восточную (постантскую по А. А. Шахматову). Вместе с белорусскими, великорусскими и разнообразными русинскими наречиями!

В «средней» же (т. е. не в близкородственной!) степени семантико-грамматического родства польского языка с украинским, надднестрянским и великорусским диалектами мы имели возможность убедиться на приведённом нами выше примере сравнения 4‑х соответствующих переводов текста Гимна Австро-Венгрии.

Грамматико-семантические (сравнительно-языковедческие) различия польского языка (и его диалектов) с восточнославянскими «языками-диалектами» сейчас порядка 2.200 лет. В 1600‑м году это различие насчитывало 18 столетий. Появление «суржика» (койне) при таком уровне глотто-хронологической удалённости уже немыслимо. Критический предел возможности формирования промежуточного диалекта – порядка 1.200 – 1.400 лет сравнительно-языковедческого (грамматико-семантического, глотто-хронологического) родства между «суржикотворящими» наречиями. Что и подтверждается нынешним отсутствием каких-либо белорусско-польских (а белорусско-великорусское нео-койне существует – «трясянка»), западнополесско-польских, волыняцко-польских, надднестряно-польских, лемковско-польских, бойковско-польских и гуцульско-польских «суржиков».

При строгой же научной оценке все восточнославянские наречия и говоры можно интерпретировать как диалекты (и субдиалекты) одного (общерусского) языка! Ну разве что уж очень обособленные закарпатские (подкарпато-русинские) диалекты – «где-то на грани язык – диалект» [см. блок-схему 1]. В этом случае как раз и имеем их порядка 1.400 лет семантико-грамматическое родство (восходящее ещё в поздне-антскую эпоху) с остальными восточнославянскими наречиями.

Но даже если и предположить невозможное (что древнерусский и польский всё-таки сформировали своё койне – якобы Мову Соловьиную), то классики-языковеды выделили бы, естественно, 4‑ю славянскую подгруппу – промежуточную западнославяно-восточнославянскую (в которую такая «железновская» украинская лингвистическая форма бы и входила). Аналогично выше рассмотренному современному немецкому литературному языку, занявшему переходную грамматико-семантическую нишу – средненемецко-верхненемецкую (т. е. франкско-швабскую или, иначе, иствевоно-герминонскую). Образовав, т. о., 4‑ю (помимо 3‑х древних: ингвевонской, иствевонской и герминонской!) инфрагруппу западногерманской подгруппы языков. Сложилась же основа пра-лютеровского койне достаточно давно (где-то между 3‑м и 6‑м вв. н. э.), когда франки и алеманны (ветвь швабов) были лингвистически достаточно близки. И часть из них (и тех, и других!) между собой лингвистически перемешались! Тогда (в момент взаимо-ассимиляции) рипуарские франки и алеманны насчитывали 700 – 1000 лет глотто-хронологического родства [Жирмунский, 1948, С. 44 – 46].

Избыточное же (по сравнению с большинством прочих восточных славян) количество полонизмов (и латино-полонизмов, и германо-полонизмов, и мораво-полонизмов, и «чистых» полонизмов) не достигает в Соловьиной Мове и тысячи лексем. И это при том, что словарный фонд не является решающим определителем идентификации конкретного языка. В современном английском языке, повторяем, наличествует 60% слов французского, а в корейском – 80% терминологии китайского происхождения. Но грамматически они не принадлежат ни к романской, ни к сино-тибетской общностям. Первый из них германский, а второй, соответственно, алтайский языки.

Так что нынешняя украинская литературно-деловая лингвистическая норма такой же участник восточнославянского (постантского) лингвистического сообщества, как и остальные русские и русинские диалекты и говоры. И диссимилянты! И «суржики»-койне!

Однако! Каково местонахождение украинской мовы (и некоторых других южно-русских диалектов) внутри восточнославянского этно-языкового пространства?

Процессы неоднократной как диссимиляции, так и койнизации («суржикизации») диалектов, говоров и субдиалектов были свойственны как раннему, так и среднему этапам древнерусского языкового развития. Несмотря на недостаток прямых документальных свидетельств, «завесу малой известности» лингвистических процессов в Киевской Руси приоткрыла в последней трети ХХ – нач. XXI вв. Новгородская археографическая экспедиция АН СССР (нынче Новгородская археографическая экспедиция РАН), в ходе изучения этим коллективом (возглавляемым Валентином Лаврентьевичем Яниным) древнерусских берестяных грамот.



Берестяные грамоты Киевской Руси

Гра́моты, письма и записи на коре берёзы (бересте), — памятники письменности Древней Руси ХI — XV вв. Берестяные грамоты представляют первостепенный интерес как источники по истории общества и повседневной жизни средневековых людей, а также по истории восточнославянских языков-диалектов. Берестяная письменность известна ряду культур народов мира.

Существование берестяной письменности на Руси было известно и до обнаружения грамот археологами. В обители Сергия Радонежского (по сообщению Иосифа Волоцкого) «самые книги не на хартиях писаху, но на берестах» По В. Л. Янину, в музеях и архивах сохранилось немало поздних документов (XVII — XIX веков), написанных на бересте (даже целые книги!). Этнограф С. В. Максимов видел в середине XIX века берестяную книгу у старообрядцев на Мезени. На берегу Волги близ Саратова крестьяне, роя силосную яму, в 1930 году нашли берестяную золотоордынскую грамоту XIV века.

Местом, где впервые были обнаружены берестяные грамоты собственно средневековой Руси, стал Великий Новгород. Новгородская Археологическая (не путать с более поздней Археографической!) экспедиция, работавшая с 1930‑х гг. под руководствоь А. В. Арциховского, неоднократно находила обрезанные листы берёзовой коры, а также писала — заострённые металлические или костяные стержни, известные как инструмент для писания на воске (впрочем, до открытия берестяных грамот версия о том, что это именно писала, не была преобладающей, и их часто описывали как гвозди, шпильки для волос или «неизвестные предметы»). Уже тогда у Арциховского возникла гипотеза о возможности находки грамот, процарапанных на бересте. Однако Великая Отечественная война (во время которой Новгород был оккупирован немцами) прервала работы археологов, и они возобновились только в конце 1940‑х гг.

26 июля 1951 г. на Неревском раскопе Новгорода была обнаружена берестяная грамота №1: она содержала перечень феодальных повинностей («позёма» и «дара») в пользу некоего Фомы. Открытие показало, что, вопреки опасениям, при написании грамот почти никогда не использовались хрупкие чернила (найдено всего 3 таких грамоты из тысячи с лишним, в том числе большая московская грамота в 2007 г.). Текст новгородской грамоты №1 был просто процарапан на коре и прекрасно читался. (В честь этой находки 26 июля в Граде-над-Волховом нынче отмечается ежегодный праздник — «День берестяной грамоты»). Этот же археологический сезон принёс ещё 9 документов на бересте, опубликованных только в 1953 году (поначалу открытие берестяных грамот не получило адекватного освещения в прессе, возможно, из-за идеологического контроля за исторической наукой).

Берестяные грамоты в настоящее время обнаружены при раскопках следующих древнерусских городов (указано количество по состоянию на 10.10.2016 г.): Великий Новгород – 1089 грамот и 1 берестяная грамота-иконка, Старая Русса – 46, Торжок – 19, Псков – 8, Смоленск – 16, Витебск – 1 (Белоруссия), Мстиславль (Белоруссия, Могилёвская обл.) – 1, Тверь – 5, Москва – 4, Старая Рязань – 1, Нижний Новгород – 1, Звенигород Галицкий (Украина, Львовская обл.) – 3, Вологда – 1.

В августе 2007‑го года были найдены: первая берестяная грамота в Нижнем Новгороде, а также вторая и третья — в Москве. Причём найденная в Тайницком саду столичного Кремля чернильная московская грамота №3 (XIV век) с описью имущества стала фактически первым полноценным берестяным документом Москвы. Ранее же известная московская грамота №1 и найденная в том же, 2007‑го года, сезоне «столичная» грамота №2 – представляют собой небольшие текстовые фрагменты. Кроме того, московская («тайницкая») грамота №3 – самая большой из всех ранее известных берестяных грамот.

Берёзовая кора как материал для письма получает на Руси распространение не позднее 1‑й четверти XI века и выходит из употребления в середине XV в. связи с распространением бумаги, которая именно около этого времени становится дешёвой. Береста (в X – XV вв.) рассматривалась как эфемерный, непрестижный материал для письма, непригодный для долгого хранения; её использовали в основном как материал для частной переписки и личных записей, а более ответственные письма и официальные документы писались, как правило, на пергаменте, а позднее и на бумаге. Бересте доверялись лишь (в X – XVIII вв.) их черновики. В одной из берестяных грамот (№831), представляющей собой черновик жалобы должностному лицу, есть прямое указание переписать её текст на пергамент и лишь потом послать адресату. Лишь немногие грамоты, по-видимому, хранились относительно долго: это два берестяных листа огромного размера с записью литературных произведений (сохранившаяся целиком грамота из Торжка №17) и дошедшая до нас во фрагментах новгородская грамота №893), оба найденные в земле в развёрнутом виде, а также две берестяные книжечки: с записью молитв (новгородская грамота №419) и с текстом заговора от лихорадки (№930, лист из такой книги).

В силу указанных обстоятельств обнаруженные археологами берестяные грамоты представляют собой, как правило, выброшенные документы, попавшие в землю в том месте и в тот момент, когда в них исчезала практическая надобность. Таким образом, находки археологов не связаны с каким бы то ни было древним архивом (даже в том случае, когда высокая концентрация грамот обусловлена нахождением на данном месте некоторого учреждения или канцелярии — как, например, на одной из усадеб новгородского Троицкого раскопа, так называемой усадьбе Е, где в XII веке находился «сместный» [совместный] суд князя и посадника).

Целые берестяные грамоты в момент обнаружения обычно представляют собой свёрнутый свиток бересты с выцарапанным текстом на внутренней стороне коры (реже на обеих её сторонах). Меньшая часть целых документов находится в земле в развёрнутом виде. Текст помещается на бересте в строку, в подавляющем большинстве грамот (как и средневековых славянских рукописях вообще) без разделения на слова.

Кроме того, значительную долю находок составляют фрагменты берестяных грамот, нередко повредившихся уже после попадания в землю, но ещё чаще уничтоженных (разорванных или разрезанных) непосредственно перед тем, как их выбросили. Эта практика упоминается в «Вопрошании» Кирика Новгородца ХII в., где спрашивается, нет ли греха в том, чтобы по разрезанным грамотам «ходили ногами». Цель уничтожения грамот понятна: адресаты писем заботились о том, чтобы ставшее ненужным письмо не прочёл посторонний. В роли такого «постороннего» и оказываются современные исследователи. Несмотря на то, что в интерпретации фрагментированных грамот накоплен значительный опыт, и общий характер документа удаётся уловить в большинстве случаев (лишь совсем крохотные фрагменты интерпретации не поддаются), наличие оборванных букв и лакун часто затрудняет истолкование отдельных мест (как с языковой, так и с содержательно-исторической стороны).

Главным способом хронологизации берестяных грамот является стратиграфическое датирование (на основании археологического слоя, из которого извлечена грамота), в котором важную роль играет дендрохронология (в Новгороде с большим количеством часто ремонтировавшихся деревянных мостовых датировка точнее, чем в других городах — обычно в пределах 30 — 40 лет). Да и, в целом, топография Града‑над‑Волховом в силу своих почвенно-климатических особенностей оказалась настоящим «подземным кладезем» предметов Средневековья. В т. ч. и свитков бересты. Некоторое количество берестяных грамот может быть датировано благодаря упоминанию в них известных по летописям исторических лиц или событий (например, в ряде грамот выступают представители шести поколений знаменитого новгородского рода бояр Мишиничей — посадники Варфоломей, Лука, Юрий Онцифорович и другие). В последнее время, с накоплением фонда берестяных грамот, появилась возможность комплексного параметрического датирования грамот на основе целого ряда внестратиграфических признаков — прежде всего палеографии, а также лингвистических признаков и этикетных формул, имеющих хронологическое значение. Данный метод, разработанный Андреем Анатольевичем Зализняком, успешно применяется для грамот, не имеющих (вообще или достаточно узкой) стратиграфической даты.

Большинство берестяных грамот — частные письма, носящие деловой характер (взыскание долгов, торговля, бытовые указания). К этой категории тесно примыкают долговые списки (которые могли служить не только записями для себя, но также и поручениями «взять с такого-то столько-то») и коллективные челобитные крестьян феодалу (XIV — XV века). Кроме того, имеются черновики официальных актов на бересте: завещания, расписки, купчие, судебные протоколы и т. п.

Сравнительно редки, но представляют особый интерес, следующие типы берестяных грамот: церковные тексты (молитвы, списки поминаний, заказы на иконы, поучения), литературные и фольклорные произведения (заговоры, школьные шутки, загадки, наставления по домашнему хозяйству), записи учебного характера (азбуки, склады, школьные упражнения, детские рисунки и каракули). Огромную известность получили обнаруженные в 1956 году учебные записи и рисунки новгородского мальчика Онфима (XIII век).

Берестяные грамоты, как правило, предельно кратки, прагматичны, содержат только самую важную информацию; то, что автору и адресату и так известно, в них, естественно, не упоминается. Те трудности интерпретации, с которыми из-за отсутствия контекста постоянно сталкиваются современные исследователи — расплата за чтение «чужих писем».

Документы на бересте являются одновременно вещественными (археологическими) и письменными источниками; место их нахождения — столь же важный для истории параметр, как и их содержание. Грамоты «дают имена» безмолвным находкам археологов: вместо безликой «усадьбы знатного новгородца» или «следов деревянного навеса» мы можем говорить об «усадьбе священника-художника Олисея Петровича по прозвищу Гречин» и о «следах навеса над помещением сместного суда князя и посадника». Одно и то же имя в грамотах, обнаруженных на соседних усадьбах, упоминания князей и других государственных деятелей, упоминания значительных денежных сумм, географических названий — всё это много говорит об истории строений, их владельцев, об их социальном статусе, об их связях с другими городами и областями. Благодаря берестяным грамотам изучена генеалогия боярских родов древнего Новгорода, выявлена политическая роль некоторых деятелей, недостаточно освещённая в летописи. Немало говорят документы на бересте о землевладении в Новгородской земле, об экономических связях новгородцев с Киевом, Псковом, Кучковом (будущей Москвой), Полоцком, Суздалем, даже Сибирью (Обдорской землёй). Челобитные крестьян, купчие и завещания XIV — XV веков свидетельствуют об усилении феодальной зависимости, о развитии судебной бюрократии и делопроизводства (эта область в домонгольский период ещё практически не отграничена от частной переписки). Мы узнаём о военных конфликтах и внешней политике Великого Новгорода, о сборе дани с покорённых земель — узнаём о массе бытовых подробностей, которые нам никогда бы не сообщили официальные документы. Ряд первостепенных данных имеется по истории церкви — засвидетельствована древность некоторых черт литургии, есть сведения о взаимоотношениях членов клира с жителями окормляемых ими усадеб, а упоминание Бориса и Глеба в списке святых в грамоте 3-й четверти XI века почти совпадает со временем их канонизации.

Уникален этот источник для изучения повседневной жизни Древней Руси — тематики, столь популярной в медиевистике ХХ века. Берестяные грамоты свидетельствуют о широком распространении грамотности в Древней Руси, о том, что горожане обучались азбуке с детства и сами писали свои письма, что грамотны были и женщины; вместе с тем в ряде ситуаций (особенно в переписке высокопоставленных чиновников) уместна была и фигура писца, записывавшего под диктовку и служившего затем в роли посыльного. Семейная переписка новгородцев свидетельствует о высоком положении женщины, посылавшей мужу наказы («приказы»), вступавшей самостоятельно в денежные отношения и т. п. Есть в берестяных грамотах сведения о рационе древних новгородцев, их одежде, их ремёслах, а также о сфере человеческих взаимоотношений, родственной и дружеской заботе, гостеприимстве, конфликтах. Совершенно исключительный интерес представляет любовное письмо девушки XI века (грамота №752).

Берестяные грамоты — важный источник по истории русского языка и одного (а может быть и нескольких!) из близких к нему диалектов (это рассмотрим ниже). По документам на бересте точнее, чем по другим средневековым рукописям, зачастую сохранившимся только в списках, можно установить хронологию и степень распространённости того или иного языкового явления (например, падения редуцированных, отвердения шипящих, эволюции категории одушевлённости, “угасание” звательного падежа), а также этимологию и время появления того или иного слова. Десятки слов, встречающихся в берестяных грамотах, по другим древнерусским источникам неизвестны. Преимущественно это бытовая лексика, у которой практически не было шансов попасть в литературные сочинения с их установкой на высокую тематику и соответствующий отбор слов. Таким образом, открытие берестяных грамот постоянно заполняет лакуны в существующих словарях древнерусского языка. Грамоты практически непосредственно отражают живую разговорную речь Древней Руси и не несут на себе, как правило, следов литературной «шлифовки» стиля, книжного (как церковнославянского, так и “высокого” древнерусского!) влияния в морфологии и синтаксисе и т. п. В этом отношении их трудно переоценить.



Язык новгородских берестяных грамот

Большинство берестяных документов с территории Новгородской феодальной республики (из Новгорода Великого, Торжка и, частично, из Старой Руссы) написано на древненовгородском диалекте, отличающемся от известного по традиционным памятникам древнерусского «наддиалектного» («наддиалектность» которого мы рассмотрим ниже!) языка на различных уровнях: в фонетике, морфологии (в т. ч. и в грамматической семантике), отчасти также – лексике. В широком смысле к древненовгородскому диалекту порой относят (в качестве субдиалекта) также и говор древнего Пскова (имеющий ряд собственных фонетических особенностей). Отдельные диалектные новгородские и псковские явления были известны историкам русского языка и раньше, но лишь по эпизодическим вкраплениям в рукописях, на фоне общей установки писца на более престижные языки (или церковнославянский, или «наддиалектно»-древнерусский). В берестяных же грамотах эти явления представлены либо совершенно последовательно, либо (реже) с незначительным влиянием книжной нормы. Определённая же часть (гл. о. поздних) документов на бересте была написана и на «наддиалектном» древнерусском языке.

Прочие же грамоты (из Смоленска, Звенигорода Галицкого, Твери, Витебска, Москвы, Вологды до и, пожалуй, Пскова) также несут информацию о древних говорах данных регионов. Однако! Из-за небольшого количества материала, лингвистическая ценность их пока меньше, чем у новгородских грамот, но по ряду косвенных признаков уже можно предварительно судить о наличии тогда и других (помимо старо-новгородского и киево-русского [“наддиалектного” древнерусского]) восточно-славянских диалектов.

В силу ряда обстоятельств в 1950‑х – 1970‑х гг., несмотря на то, что уже в этот период был накоплен значительный фонд ценных наблюдений за лексикой, грамматикой, орфографией, палеографией берестяных грамот, исследователи берестяных грамот нередко трактовали непонятные места как произвольные ошибки малограмотных писцов (или даже иностранцев) против «правильного» древнерусского (якобы наддиалектного) языка: это позволяло истолковывать спорные отрезки текста практически как угодно.

А. А. Зализняк, автор наиболее подробных исследований языка берестяных грамот, в начале 1980‑х годов показал, что в документах на бересте соблюдается достаточно стройная грамматическая и орфографическая система, в рамках которой свыше 90% грамот написаны вообще без единой ошибки. Есть всего две славянские грамоты, где возможно предположить, что они написаны нерусскими; в них смешиваются глухие и звонкие, что характерно для речи прибалтийско-финских народов (но и тут возможен русский говор с финским субстратом). Значительная часть прежних прочтений и переводов была пересмотрена, и теперь при исследовании вновь открытых грамот непременно учитывается большое количество сведений о древненовгородском (иначе – ильмено-словенском) диалекте и бытовой орфографии.

Всякое фундаментальное открытие решительно меняет устоявшиеся взгляды в той или иной сфере человеческой деятельности. По свежим следам такого качественного скачка устанавливается новая система взаимоотношений и представлений в пересмотренной тематике. Но не сразу такого рода революционный пересмотр традиционных мифологем расставляет все точки над «i». Уточняются какие-то детали открытия, они на какое-то время принимают своеобразные промежуточные формы, пока сопоставление этих аспектов с данными параллельных систем человеческой деятельности не «отшлифует» (порой в течение десятков лет после «базисного» открытия) все тонкости данного революционного изменения.

Такие закономерности не обошли и революционную (по своим последствиям для восточно-славянской филологии!) расшифровку языка новгородских грамот на бересте [Зализняк, 1995, С. 21 – 34; Янин, Зализняк, 2006, С. 14 – 22]. По «горячим следам» ильмено-словенских текстов обнаружилось в письмах-берестах новгородцев 11 – 12 вв. значительное количество лехитской (северо-западнославянской) лексики и определённый набор таковых же идиоматических оборотов. Тут же появился поспешный тезис о более близком языковом родстве ильменских словен с поляками. Последующие же более тщательные исследования эпистолярного материала Града-над-Волховом уточнили лингвистическую ситуацию с речью современников и сограждан посадника Остромира. Лехитские идиоматические обороты в языке тогдашних новгородцев оказались незначительны, уступая, в целом, традиционной восточнославянской грамматике. Специфически же лексический западнославянский слой был меньшим по сравнению с восточнославянским [Зализняк, 2004, С. 37 – 45]. Диалект старых новгородских берестяных грамот (до вытеснения его «наддиалектным» древнерусским в самом Граде‑над‑Волховом в 13 – 14 вв., а в новгородских «пятинах» в 13 – нач. 16 вв.) был вполне специфически восточнославянским (постантским), но с определённым лехитским языковым субстратом. Т. е. выяснилось, что в процессе формирования племени ильменских словен (6 – 8 вв.) участвовали не только анты (древнейшие восточные славяне), балты и финны, но и какая-то западнославянская группировка. Она же (при её миграции в процессе данного этногенеза) вместе с леттонскими и чудскими элементами была ассимилирована определённой (также переселенческой) группой антов-прановгородцев. Такова была специфика формирования ильмено-словенского постантского диалекта-диссимилянта.



Другая специфическая тонкость (из тех, которые сразу после янинско-зализнякского открытия не были «отшлифованы»!) берестоведческой новации затронула проблему взаимоотношений южнорусских (правильнее было бы сказать собственно русских, или киево-русских) диалектов между собой. Означенные же сопоставления словено-ильменского и «наддиалектно»-древнерусского языков (наряду с привлечением к этому анализу параллельных гуманитарных дисциплин) позволяют существенно видоизменить устаревше-традиционные представления о структурных связях росо-киевской языковой «паутины», насчитывающей ныне более 200 млн. лингвоносителей.



Вот образцы такого рода «берест». [Ничик Н. Н., 2010, С. 26  27]



Грамота №109 (ок. 1100 г.) – о покупке краденой рабыни дружинником.



Оригинал:

Грамота отъ Жизномира къ Микоуле:

Коупилъ еси робоу Плъскове, а ныне мя въ томъ яла кънягыни. А ныне ся дроужина по мя пороучила.

Современный русский перевод:

Грамота от Жизномира к Микуле.

Купил ты рабыню во Пскове, а ныне меня за это схватила княгиня. Ныне за меня поручилась наша дружина.

Современный украинский перевод:

Грамота від Жизномира до Микули.

Купив ти рабиню у Пскові, а нині мене за це схопила княгиня. Нині за мене ручається наша дружина.


А вот грамота №9 (сер. 12 в.) – о бракоразводно-семейных коллизиях.


Оригинал:

Грамота от Гостяты к Васильви:

Ми отець даял и радисъдаяли, а то за ним. А нене водя новою жену, а мьне не ведасть ничьто же. Избив роукы попустиль же мя, а иную поял. Докди добре сетворя.

Современный русский перевод:

Грамота от Гостяты к Василию:

То, что мне отец дал и родственники дали, находится у него. Ныне же, взяв другую жену, он не отдал мне ничего. Расторгнув наш брак, он расстался со мной, а другую взял себе в жёны. Приезжай пожалуйства.

Современный украинский перевод:

Грамота від Гостяти до Василя:

Те, що мені батько дав і родичи дали, знаходиться у нього. Нині ж, взяв іншу дружину, він не віддав мені ничого. Розірвавши наш шлюб, він розлучився зі мною, а іншу взяв собі за дружину. Приїжджай будь ласка.



Более чем очевидна большая сравнительно-языковедческая близость украинского и великорусского языков-диалектов друг к другу, чем к древне-новгородскому. Если бы последний не был ассимилирован до (примерно!) 2‑й четв. XVI в., а сохранился бы до сегодняшнего дня, то проиллюстрированные выше грамматические различия (ильмено-словенского с великорусским и украинским) были бы ещё сильнее. И если начало диссимиляции белорусского, великорусского и украинского (если последний диссимилянт, а не койне!) языков-диалектов от общего предка приходится на киево-русский исторический период (на какой из его этапов – это мы ещё уточним ниже!), то ильмено-словенская речь начала, скорей всего, диссимилироваться от «пра-великорусско-украинско-белорусского» ещё в поздне-антские времена (6 – 7 вв.). Где-то за 500 лет до приведенного выше текстового примера. Т. е. в момент начала распада (по А. А. Шахматову) “первого восточнославянского языкового единства” [Шахматов, 1915, С. 11 – 24].



Неновгородские грамоты (из Пскова, Смоленска, Вологды, Твери, Звенигорода Галицкого, Витебска) также свидетельствуют о древних говорах данных регионов. Однако из-за незначительности материала, лингвистическая ценность их пока меньше, чем у ильмено-словенских грамот. Вполне логично, однако, предположение о том, что и в означеннях городах документы на бересте первоначально писались на местных постантских (восточнославянских) диалектах (большинство из которых, вероятно, были диссимилянтами), с постепенным их замещением на киево-русский. Который также и сам был одним из диссимилянтов антского (языка-основы “первого шахматовского” восточнославянского единства”).

Псковское «берестяное» наречие, как отмечалось выше, с одной стороны было близко к старо-новгородскому. Однако скорее лексически, нежели семантико-грамматически. Сказывалась, с другой стороны, кривичская племенная морфологическая традиция, которая сближала псковитян со смолянами и тверичами. Возможно, что псковская речь 13 – 14 вв. (и даже далее!) представляла собой койне (суржик) древних кривичского и ильмено-словенского диалектов [см. блок-схему 1].

Московские же грамоты №1 и №2 (в отличие от тайницкой №3, написанной «наддиалектно»-древнерусским языком) – весьма вероятно отображают северный вариант (или микро-вариант!) вятичского восточнославянского племенного диалекта.

Большая же часть берестяных текстов Старой Руссы (вторая по численности их находок после Новгорода Великого) в 12 – 13 вв. была написана гл. о. «наддиалектным» древнерусским языком. Это объясняется известной концентрацией в этом городе выходцев из Среднего Поднепровья, что является одним из косвенных признаков того, что у означенной «наддиалектности» явно «торчат» древне-киевские «уши».

Имеется некоторое количество грамот, написанных по церковнославянски, а также пять текстов на неславянских языках: по одной на карельском (знаменитая берестяная грамота №292 с заклинанием против молнии), латыни, греческом, нижненемецком — новгородские грамоты; на руническом восточно-древнескандинавском (шведском, по-видимому, диалекте) — смоленская грамота. Последние важны как источник сведений о международных связях древнего Новгорода и Смоленска. В одной из грамот помимо древнерусского текста содержится небольшой русско-карельский словарик; она предназначена для сборщика дани, который уже немного умел объясняться по-карельски.

Берестяные грамоты из Великого Новгорода публикуются начиная с 1953 года в особой серии с общим названием «Новгородские грамоты на бересте из раскопок… годов». К настоящему времени вышло 11 томов, в которых опубликованы новгородские берестяные грамоты до №915 включительно, грамоты из Старой Руссы и Торжка, а также некоторые другие новгородские надписи (на деревянных бирках, цилиндрах, восковых табличках). В последние несколько лет вновь найденные грамоты (кроме маленьких фрагментов) предварительно публикуются в московском журнале «Вопросы языкознания».

Текст и интерпретации грамот в дальнейшем неоднократно уточнялись различными исследователями: чтения и переводы, предложенные в первых томах «Новгородских грамот на бересте…», зачастую уже совершенно устарели. Поэтому необходимо обращаться также к книге А. А. Зализняка «Древненовгородский диалект» (М., 1995; 2-е изд., М., 2004), где дан текст новгородских и неновгородских берестяных грамот (кроме маленьких фрагментов и неславянских текстов) в соответствии с современным состоянием древнерусистики.

Таков (ставший известным в силу топографических особенностей Великого Новгорода) ильмено-словенский постантский язык-диалект. Несомненно, что и остальные восточно-славянские племена (кривичи, дреговичи, радимичи, вятичи, северяне, поляне, древляне, волыняне, уличи, тиверцы и белые хорваты) также имели свои (по крайней мере к концу I тысячелетия н. э.) особые диалекты. Однако им не так «топографически повезло», как словенам новгородским.

Впрочем! Ещё об одном из языков среди перечисленных постантских субэтносов можно иметь конкретное представление. А именно – о белохорватском.





Подкарпато-русинская группа диалектов

В 1950‑е – 1960‑е гг. Институт языкознания УССР им. Потебни (как проведя полевые исследования, так и использовав наработки предыдущих поколений филологов) систематизировал основную массу диалектов и говоров, которые к тому времени причислялись к украинским. Все они были достаточно чётко отображены в изданной тогда материалах и в соответствующей лингво-карте [Атлас української мови, 1988 – 2001]. Авторы исследования, впрочем, не проанализировали (в дотошной степени) и не проиллюстрировали сравнительно-языковедческого родства этих говоров и диалектов между собой!

Изображена была там и крайне юго-западная группа закарпатских т. н. «говирок». Их четыре : боржавский, южно-верховинский, ужанский (частично в восточно-словацком Подкарпатье) и мараморошский (гл. о. в Сев. Трансильвании).

Это диалектное «подразделение» «русичей» выглядит, однако, весьма своеобразно на общем фоне восточнославянского глоттохронологического генезиса. По наблюдениям ряда филологов [Дзендзелівський, 1958 — 1960; Абакумов, 2004; Мусорин, 2007] ужанско-мукачевско-свалявско-хустовско-раховско-мараморошская группа говоров – наиболее лингвистически обособленная современная языковая ветвь "русичей". Часть местных закарпатских (подкарпато-русинских, т. е. передставителей земли тех русинов, которые обитают как бы «под дугой карпатских гор», а не вне её) радикалов даже умудряется продекларировать лозунги о "моравско-чешско-словацких корнях" местных русинов.

Конечно же это не так! Приведём пример подкарпатской восточнославянской речи. Текст изложен на языке (и в их газете) воеводинских русинов, среди которых преобладают переселенцы (кон. XIX – нач. XX вв.) из ужанской, гл. о., лингвистической зоны. Местный вариант ужанского наречия является одним из официальных языков сербского автономного края Воеводина.

  • Того року ше одбуло уж друге стретнуце габурчанох по походзеню, хторих у Валалским уряду, у Габури 8. юлия 2006. року, на родней груди привитал староста валалу М. Ющик. Щири слова, подзековносц, пиха и гордосц пре добри глас о своїм валалу, витаня длуго нєвидзеней родзини, здогадованя на давни часи, на Габуру, на родзину и традицию, мали свойо место нє лєм на стретнуцох родзини, алє и на цалей дводньовей културно-уметнїцкей и спортовей програми хтора ше одбувала под назву: «Габура шпива и шпортує» (оригинал текста).

  • Того року відбулася друга зустріч габурських земляків, котрих на Сільському уряді в Габурі 8 липня 2006 року, на рідній землі привітав староста села М. Ющік. Щирі слова подяки й гордості за поширення доброї слави свого села, вітання довго не бачених земляків, спомин давніх часів, Габури, родини і традицій мали місце не лише на зустрічі земляків, але й на дводенному культурно-суспільному і спортивному святі, яке відбувалася під назвою «Габура співає і займається спортом» (тот же текст на литературном украинском).

  • В том же году состоялась вторая встреча габурских земляков, которых на Сельском правлении в Габуре 8 июля 2006 года приветствовал на родной земле староста села М. Ющик. Искренние слова благодарности и гордости за распространение доброй славы своего села, приветствие долго не виденных земляков, воспоминания о давних временах, о Габуре, о семье и традициях имели место не только на встрече земляков, но и на двухдневном культурно-общественном и спортивном празднике, состоявшемся под названием: «Габура поёт и занимается спортом» (русский перевод текста).

[Ющик М., 2006, С. 1].



Хотя русский и украинский языки со всей очевидностью грамматико-семантически ближе друг к другу чем к ужанскому (как и ко всем восточнославяно-закарпатским), но приведенный подкарпато-русинский текст для обычного «русича», естественно, менее непонятный, чем любой как словацкий, так и чешский набор фразеологизмов.

Закарпатские говоры (боржавские, южно-верховинские, ужанские и мараморошские) примерно такого же уровня палеовосточнославянско-постантской языковой дифференциации (6 – 9 вв.), как и ранее нами рассмотренный "диалект новгородских берестяных грамот" [Янин, 1991, С. 32–49; Крысько, 1998, С. 86–89; Абакумов, 2004, С. 5, 79].

Могут возникнуть сомнения насчёт того, что древне-новгородский диалект нам несколько более понятен, чем ужанский. Однако! Первый из них мы ведь читаем по материалам 12 века, а второй-то – 20‑го! Приведём для сравнения биологическую параллель. Развитый многоклеточный организм (вплоть до человека) для своего дяди, например, генетически более близкий родственник, чем его же двоюродный брат. Из-за хронологического уровня степени родства.



Вот образец другого (нежели показанный выше!) из подкарпато-русинских диалектов.



Важеный пане Ондраше!

Уткрыття словенськими полiцiянтами пудземного тонеля, ош прокладеный на окраинi Унгваря пуд украиньско-словенськым готарьом, указуйе на вто, ош украиньскi контрабандисты использувуть у свойум дiлови методы латиньско-америцькых колиг, кутрi пуд земльов совавут у США наркотикы ай нелегалув. Айбо в нашум случайи поражайе не лем наглусть контрабандистув, айбо й докус бедiятильнусть украиньскых силовых структур, котору нияк ни мош ани обьяснити, ани управдати. Изонандженый з пуслыдньым словом технiкы тонель дiйствовав май мало пару рокув. Совали ним не лем цигеретликы, айбо й нелегалув, а може быти, што й наркотикы ай оружийе (типирська йсе унадить сльедствийе). Айбо нич ни ясно, што всьый сись час чинили розвудчикы, кутрi мали ни допустити сякойе, ай СБУ тай МВД. И кулько бы щи совали тым тонельом цигаретликы, кидь бы ни словенскi полiциянты.

Пудкарпатя майе гриницю не лем из Словенском, айбо и з Мадарщинов, Польшов тай Румынiйов. Ци ниє такi же тонелi пуд носом у пограничникув и пуд сими странами?

Прошу вас файно, ги сикритаря РНБО, вучворити комiсiйу, ош бы файно изучила усi обстоятильства копаня тонеля ай причины биздиятильности силовых органув Пудкарпатя ай пограничникув тай изонаджити их д утвіту».



Як повідомлялось, 20 липня словацькі правоохоронці виявили на кордоні з Україною на глибині 6 метрів тунель довжиною 700 метрів, який з’єднував дві країни. Як свідчать перші результати розслідування, щонайменше рік українські та словацькі контрабандисти безкарно перевозили не лише тютюнові та горілчані вироби, а й, ймовірно, і людей». [Эпилог сообщения на украинском языке].

«Обком», 27 июля 2012 г. [http://obkom.net.ua/news/2012-07-27/1119.shtml]



Это было обращение нардепа Верховной Рады Геннадия Москаля секретарю Совета Национальной Безопасности и Обороны Украины Андрею [пану “Ондрашу”!] Клюеву, в связи с проблемами случаев контрабанды и нелегальной миграции в Закарпатье. Текст обращения написан на подкарпато-русинском языке, который новым (в 2012 г.) Законом о языковой политике признан одним из региональных языков, на котором можно обращаться к органам власти.

________________________

Все же прочие современные «живые» великорусские, украинские и белорусские наречия являются потомками ("выпавшими" в теч. 11 – 13 вв. из киевского "гнезда") древнерусского «наддиалектного» языка, который и явился семантико-грамматической основой “второго шахматовского” восточно-славянского единства [Шахматов, 1919, С. 31 – 47]. В отличие от современных подкарпатских диалектов. Как и от мёртвого, но зафиксированного берестоведами ильмено-словенского диалекта и от других ещё нам неизвестных (или мало-известных!) восточно-славянских (сейчас мёртвых!) племенных наречий, которые восходят к ещё антскому (“первому шахматовскому”) лингвистическому единству 6-7 вв.

* * *

Территорию современных Закарпатья, Прикарпатья, Лемковщины, Гуцулии, Бойковщины и обеих Буковин в 8 – 10 вв. занимало восточнославянское племя белых хорватов. Включение в 981 – 992 гг. их племенной территории (в т. ч. и Подкарпатья) в Державу Рюриковичей привело к определённому распространению здесь элементов древнерусской культуры. Однако, на момент мадьярского завоевания территории Закарпатья (1060‑е гг.) местная (юго-западная) ветвь белых хорватов, в целом, сохраняла свой особенный восточно-славянский диалект. Теребовлянские, галичские и перемышльские же белые хорваты (оставшиеся в структуре княжеско-дружинных ротаций между уделами Руси Рюриковичей) постепенно переходили (в 11 – 12 вв.) на древнерусский «наддиалектный» язык (раннюю его стадию!), принесённый из Киева «галицкими» Ростиславичами, их дружинниками и глашатаями.

Слишком раннее (3-я четв. 11 в.) "выпадение" ужанско-мукачевско-свалявско-хустовско-раховско-мараморошской группы белых хорватов из под древнерусской государственности изолировало их от киевского этно-языкового дружинно-"глашатайского" "плавильного тигля". Последний же не успел (в связи с ранним венгерским завоеванием края) как следует развернуться в данной волости. Т. о., в Закарпатье не было заложено (в 1-й пол. II тыс. н. э.) основы для росо-киевской языковой ассимиляции. Ярчайшей иллюстрацией лингвистической "аппендиксности" этой области (в восточнославянской среде) является и тот факт, что и местные 4 наречия состоят друг с другом почти в такой же степени глотто-хронологического родства [Дзендзелівський, 1958 – 1960, С. 33–34], как белорусский, украинский и великорусский официальные литературно-деловые языки между собой!

В течение почти 900-летней мадьярской оккупации области (за исключением 2-х небольших «освободительных» эпизодов в истории "Русского баната": мономахово-мстиславского – в середине 1‑й половины 12-го столетия, а также – корятовичского – на рубеже XIV – XV вв.), древний говор закарпатской части белых хорватов и сам разветвился. При отсутствии государственного славянского языка и, в тоже время, при сохранении (вместе со словаками и "вольными" от венгров пригранично-горными группами лемков, бойков и гуцулов) общего лингвистического (хотя и умеренно-дисперсного) фона, речь подкарпато-русинов постепенно дифференцировалась (диссимилировалась) на 4 группы говоров.

Впрочем! Среди древнерусских цивилизационных элементов, воспринятых восточнославянскими закарпатцами из киевского наследия оказались их авто-хоронимы и авто-этнонимы. В такой последовательности: Русский банат, Русская бановина, Угорская Русь, руснаки, русины, Подкарпатская Русь.

Т. о. мы видим, что и словене ильменские, и большая часть белых хорватов воспринимали древнерусский «наддиалектный» язык из Киева, хотя и с разницей для каждого из означенных регионов в немалое число десятилетий. (На неодновременности же восприятия теми или иными восточнославянскими регионами киево-русской речи мы остановимся ниже).



«Наддиалектный» – старокиево-великорусский язык!

Прародина почти всех говоров, диалектов и «языков» «русичей», как мы видим, – Киев. Именно отсюда древнерусская речь (язык ранней части «Русской Правды», составленной в 1019 г. при Ярославе Мудром – «Правды Ярослава») распространилась в течение 11 – 15 вв. по всем уделам и весям Белоруссии, Великороссии и Украины (без Закарпатья), ассимилируя местные, более ранние (близкородственные себе) восточнославянские диалекты. Эта ассимиляция, однако, шла из Матери Городов Русских неодновременными волнами, различным темпом и через регионы-«посредники».

В процессе же означенной «киевизации» оформлялись (в случаях ослабления связей с Велико-Стольным Градом) и на местах мини-диалектные особенности той киево-русской речи, которая уже прижилась в данном удельном княжестве.

А где генерировалась наша Мова Соловьиная — украинский (полтавско-черкасско-слобожано-восточноподолянский) язык?

Несомненно, что он – один из потомков киево-русского языка. Но какого из его этапов? Начала 11 в.? Рубежа 11-12 вв.? Последней четверти 12 в.? Середины 13 в.? Аналогичные вопросы можно поставить и по отношению к другим ныне более-менее функционирующим восточнославянским диалектам современной Украины. Как и России, так и Белоруссии.


Давайте сравним украинский и великорусский переводы любого из отрывков «Слова о полку Игореве» (написанного в 1185 г. киевским боярином Петром Бориславичем [Рыбаков, 1991, С. 156 – 285; Абакумов, 2005]) с его оригинальным текстом.


Оригинал: «Вступита же, господина, въ злато стремень за обиду сего времени, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святьславлича!»

Перевод Дм. С. Лихачёва: «Вступите же, господа, в золотые стремена за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича!»

Перевод М. Ф. Рыльского: «А вступiть же, панове-браття, в золоте стремено за кривду сьогочасну, за землю Руську, за рани Ігоревi, хороброго Святославича!»


А вот другой отрывок из лирико-публицистического шедевра Петра Бориславича.


Оригинал: «Не така ли, рече, река Стругна, худу струю имея, пожьрши чужи ручьи и стругы, рострена к усту? Уношу князю Ростиславу затвори Днепръ темнее березе. Плачется мати Ростислава по уноши князи Ростиславе».

Перевод Дм. С. Лихачёва: «Не такова-то, говорит он, река Стугна: скудную струю имея, поглотив чужие ручьи и потоки, расширенные к устью, юношу князя Ростислава заключила. На тёмном берегу Днепра плачет мать Ростиславова по юноше князе Ростиславе».

Перевод М. Ф. Рыльского:«Не така ж та річка Стугна. Що мало води в собі має, та чужі собі забирає потоки, широко в гирлі розливаючись! Потопила вона край темного берега юнака князя Ростислава. Плаче мати Ростиславова по юнакові Ростиславу-князеві!». «Не така ж та річка Стугна. Що мало води в собі має, та чужі собі забирає потоки, широко в гирлі розливаючись! Потопила вона край темного берега юнака князя Ростислава. Плаче мати Ростиславова по юнакові Ростиславу-князеві!»

Современная великорусская речь однозначно имеет больше общих черт с текстом «Слова о полку Игореве» чем украинская мова. К аналогичному выводу приходишь анализируя и другой древнерусский публицистический шедевр -- «Слово о погибели Земли Русской» (написанного в начале весны 1238 г. при дворе отца Александра Невского, киевского князя Ярослава Всеволодовича [Рыбаков, 1984, С. 150 – 151]). Вернее тот его отрывок означенного произведения, который до нашего времени уцелел.

Уже слышу возражения неких околофилологических «культурологов»: «Слово о погибели Земли Русской» мол де написано в Московщине и мова его российская. Однако! Рыбакову можно выдвигать претензии и как к археологу, и как к историку. Но на ниве источниковедения Борису Александровичу – нет равных. В этом аспекте он гениален. Его концепции киевского происхождения «Слова о погибели Земли Русской» в научных кругах абсолютно никто не оппонировал. Да и тексты обоих указанных древнерусских произведений написаны (в чём читатель убедится ниже!) одним и тем же диалектом. И даже суб-диалектом! «Слово о погибели Земли Русской» было написано примерно в марте 1238 года. Накануне отъезда Ярослава Всеволодовича из Киева. Во Владимир-на-Клязьме!


Оригинал «Слова о погибели Земли Русской»: «О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! И многими красотами удивлена еси: озеры многыми, удивлена еси реками и кладязьми месточестьными, горами крутыми, холми высокыми, дубровами частыми, польми дивными, зверьми разноличьными, птицами бещислеными, городы великыми, селы дивными, винограды обительными, домы церковьными и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами – всего еси исполнена земля Русская, о прававерьная вера хрестияньская!»

Перевод (на великорусский) Ю. К. Бегунова: «О светло светлая и красно украшенная земля Русская! Многими красотами дивишь ты: озерами многими, дивишь ты реками и источниками месточтимыми, горами крутыми, холмами высокими, дубравами частыми, полями дивными, зверьми различными, птицами бесчисленными, городами великими, сёлами дивными, виноградами обильными, домами церковными и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими – всего ты исполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!»

Перевод (на украинский) А. В. Абакумова: «О свiтло свiтла й красно прикрашена земле Руська! Багацькими вродами дивуєш ти: багатьма озерами, дивуєш ти річками i криницями шанованими, горами крутими, горбами високими, дiбровами рясними, полями чудовими, звiриною всілякою, птахами незліченними, містами великими, селами чудовими, виноградами рясними, будинками церковними й князями грiзними, боярами чесними, вельможами численнимиусього ти сповнена земле Руська, о прававiрна вiра християнська!»


Близость великорусского перевода к оригиналу ещё более очевидна, нежели у такого же со «Словом о полку Игореве». Украинский же перевод, наоборот, грамматико-семантически ещё более удалён от текста оригинала «Слова о погибели Земли Русской», чем аналогично друг к другу такие же перевод и оригинал «Слова о полку Игореве». Впрочем – ненамного. Как раз где-то в рамках полустолетия.

Тексты и «Слова о погибели Земли Русской», и «Слова о полку Игореве» – форма «высокого стиля» русского языка тогдашних киевлян.

________________________________

А вот записи речи центрально-полищуков ХХ столетия. Образцы речи жителей языкового региона, в который до конца 19 века входил Киев (хотя и находился у самой центральнополищуцко-украинской лингвистической границы). При этом информация была взята у пожилых людей, на говор которых почти не повлияла ни полтавоязычная сельская школа, ни великорусские СМИ.


Оригинал [Говірки Чорнобильської зони, С. 172 – 173 (с. Чистогаловка, Чернобыльского р-на Киевской обл.)]: «Я радилася (мне уже сколки се уже!) тыщу дивятсот дивятого году. Се сколки буде год? Девяносто год уже. Муж мой на хронте пагиб. Брат мой в партизанах погиб. Сестра мая в партизанах погибла».

Старо-киевский (великорусский) перевод: «Я родилась (мне уже сколько это уже!) тысяча девятьсот девятого года. Это сколько будет лет? Девяносто лет уже. Муж мой на фронте погиб. Брат мой в партизанах погиб. Сестра моя в партизанах погибла».

Нео-полтавский (украинский) перевод: «Я народилася (мені вже скількі це вже!) тисяча дев’ятисот дев’ятого року. Це скільки буде років? Дев’яносто років вже. Чоловік мій на фронті загинув. Брат мій у партизанах загинув. Сестра моя у партизанах загинула».


Сравнение обоих переводов со всей очевидностью показывает большую близость приведеннях фраз центрально-полесского диалекта к старокиевско-великорусской языковой форме, чем к неополтавско-украинской.


Ещё такого рода примеры [Говірки Чорнобильської зони, С. 215 (с. Буда, Чернобыльского р-на Киевской обл.)].



Оригинал: «Ну про батькив! Жили воны середнякамы. Була у нас семья – сим чоловик. Пять дочок, два сыны було в йих. Маты умерла в трудни год (в голодовку), було юи сорок вусим лит, а потом посли йи – батько. (От вы гость знаете). В трицеть седьмом – по-моему (чи начала трицеть восьмого) попав у бухвера в поизди (ото между бухверами). От такая получилось!».

Старо-киевский (великорусский) перевод: «Ну про родителей! Жили они середняками. Была у нас семья – семь чоловик. Пять дочек, два сына было у них. Мать умерла в трудный год (в голодовку), было ей сорок восемь лет, а потом после её – батя. (Вот вы гость знаете). В тридцать седьмом – по-моему (или в начале тридцать восьмого) попал в буфера в поезде (вот между буферами). Вот такое получилось!».

Нео-полтавский (украинский) перевод: «Ну про батьків! Жили вони середняками. Була в нас сім’я – сім чоловік. П’ять дочок, два сини було в них. Мати померла у важкий рік (в голодовку), було їй сорок вісім років, а потім після неї – батько. (Ось ви госте [звательный падеж!] знаєте). В тридцять сьомому – по-моєму (чи на початку тридцять восьмого) потрапив у буфера в потязі (саме між буферами). Ось таке вийшло!».


И здесь при определённых чертах сравнительно-языковедческой равноудплённости – налицо определённая близость к старокиевско-великорусской форме, чем к неополтавско-украинской.


Ну и третья группа примеров [Говірки Чорнобильської зони, С. 239 (с. Лубянка, Полесского р-на Киевской обл.)].


Оригинал: «Заходит Паска (ми колись у нас Паска казалы). Заходит Великдень, готовимось, паску печем, стегно печом, крашанки, ковбасы напечеш (Красна Субота называйеце). Напечеш, наготовиш, поставиш усе його на стол. Крашанки так не выкидалы, держали до Юрия, а тоды хвосты коровам одрезувалы и тыйи крашанки и хвосты пускалы на воду. Обича (поважны гость!) такое старынне було».

Старо-киевский (великорусский) перевод: «Заходит Пасха (мы когда-то у нас Пасха говорили). Заходит Воскресенье Христово, готовимся, паску печём, окорок печём, крашенки, колбасы напечёшь (Красная Суббота называется). Напечёшь, наготовишь, поставишь всё его на стол. Крашенки так не выкидали, держали до Юрия, а тогда хвосты коровам отрезали и те крашенки и хвосты пускали на воду. Обычай (уважаемый гость!) такой старинный был».

Нео-полтавский (украинский) перевод: «Заходе Пасха (ми колись у нас Пасха казали). Заходе Великдень, готуємось, паску печемо, стегно печемо, писанки, ковбаси напечеш (Красна Субота зветься). Напечеш, наготуєш, поставиш все це на стіл. Писанки так не выкидали, тримали до Юрія, а тоді хвости коровам відрізвали і ті писанки й хвости пускали на воду. Звичай (шановний госте![звательный падеж!]) такий старовинний був».


Здесь тоже определённая большая близость к старокиевско-великорусской форме, чем к неополтавско-украинской. Да и налицо отсутствие (как и во 2-м примере!) в центрально-полесском говоре звательного падежа. Оный же отсутствует и в великорусском (старо-киевском) языке!


По-видимому и при сравнении приведеннях групп фразеологизмов с их вероятным белорусским переводом, предпочтительную глотто-хронологическую близость к говорам севера Киевской и Житомирской областей покажет опять-таки великорусская лингвистическая норма.


Следует отметить ещё и то обстоятельство, что во время Всесоюзной перепеси населения 17 декабря 1926 года активисты-переписчики и селькоры центрально-полесских районов в местной и республиканской прессе многократно отмечали в своём “украинизаторском” рвении «велику мовну змоскаленість місцевого селянства». Жители Обуховского района (а это перехресток всяческих дорог и маршрутов!) у этих корреспондентов почему-то не являлись жертвами «русификации», а глухая Горностайпольщина (где великорусскоязычные люди появлялись достаточно редко) у них – «обмоскалилась»! Т. е. комсомольцев-«украинизаторов» тогда неприятно удивил местный центрально-полесский диалект и они его третировали в качестве «русифицированного суржика».

Как же сложилось так, что говор Центрального Украинского Полесья оказался “записан” как российско-имперской, так и советской официальными филологиями в группу малороссийских (украинских) диалектов? Сыграли в этом свою роль как “географическая загипнотизированность” исследователей, так и дань культурной традиции (которая не всегда идентична семантико-грамматической!) Украинского Полесья, связанной с Русско-Литовским государством, с русскими воеводствами Короны Польской Речи Посполитой, с Гетманщиной З.‑Б. Хмельницкого и его наследников.

______________________________

Почему же современный великорусский диалект имеет большее сходство с языком киевлян кон. 12 – сер. 13 вв. (а также и с современным центрально-полесским диалектом) нежели нынешний украинский язык Южной Киевщины, Черкащины, Кировоградщины, Южной Житомирщины, Винничины, Полтавщины, Слобожанщины, большей части Хмельниччины, значительной части Черниговщины и Сумщины, части Донбасса и таврийских степей? Как и его литературно-деловая котляревско-гринченковская форма? Почему великорусская речь ближе к текстам «Слова о полку Игореве» и «Слова о погибели Земли Русской», ближе к нынешнему центрально-полесскому диалекту чем украинская?



Варианты формирования украинской (полтаво-черкасской) мовы

Опустим заведомо абсурдную и антинаучную псевдо-гипотезу о преемственности великорусского языка к церковнославянскому, а украинского и белорусского – к древнерусскому. Ещё классики немецкого языкознания развели великорусский, украинский, белорусский и все прочие «русинские» диалекты и говоры с церковнославянским языком. Поместили в различные языковые подгруппы!

Украинский, надднестрянский, великорусский, белорусский и все прочие «русинские» диалекты немецкая классическая лингвистика поместила в восточнославянскую подгруппу языков. Самую, кстати, молодую из всех ветвей славянства! У неё, как известно, менее полутора тысяч лет семантико-грамматического внутреннего взаимного родства! Церковнославянский же (старо-болгарский) язык мировая филология отнесла к южно-славянской подгруппе. Где, кроме болгаро-македонского языка, фигурируют ещё сербо-хорватский (со всеми своими диалектами) и словенский (с таковыми же).

Всё это, однако, свидетельствует ещё о поздне-праславянском уровне семантико-грамматического родства церковнославянского с русскими языками и диалектами. Т. е., на сегодняшний день это более 2.200 лет «родства».

Абстрагируемся, естественно, и от различных древнерусско-церковнославянских пиджинов (избыточных словарных наслоений из контактирующего языка) и койне-«суржиков». Последние в 11 – 12 вв. глотто-хронологически дежду древнерусским и церковнославянским (тогдашним болгарским) языками ещё были возможны. Хотя и на глотто-хронологическом пределе. Тех же 1.200 – 1.400 лет!

Несомненно, что одним из таковых койне был написан целый ряд страниц «Повести Временных лет» и «Киевской летописи».

________________________________

Можно допустить несколько вариантов причин большей близости великорусского наречия (чем украинской мовы) к киево-русскому языку.


1) Известный историк, идеолог-референт (в самом начале XXI века) партии Конгрес Украинских Националистов (КУН), В. С. Коваль, отметив большую близость текста «Слова о полку Игореве» к (как он тогда выразился) «старо-российской мове», чем к украинской, высказал в 2002 году на телеканале «1+1» (в тогдашней рубрике известного телеведущего Д. Б. Яневского) оригинальную мысль. Виктор Саввич предположил, что язык означенного древнерусского шедевра – новгородский, привнесённый князем Олегом ещё в 882 г. в обиход киевских правящих слоёв, а «праукраинкая мова» мол де уже тогда существовала в качестве самостоятельной в «низших» сословиях Южной Руси. Автора же «Слова о полку Игореве» (а им был потомственный киевский боярин Пётр Бориславич!) Коваль назвал «людиною з росiйським менталiтетом, який написав свiй шовiнiстичний твiр на тодiшнiй росiйськiй мовi».

Однако новгородская речь кон. 12 в. известна сотнями тогдашних берестяных грамот Града-над-Волховом. Этот говор уже существенно отличался от языка «Слова о полку Игореве» («высокого стиля» киево-русского!). Да и слишком уж дилетантски-фантастично отодвигать разветвление белорусского, великорусского и украинского (если последний не койне!) диалектов в глубину первого тысячелетия н. э. Т. е., говоря языком Петра Бориславича – «ко Времени Бусову». К антской эпохе. К «первому восточнославянскому языковому единству» по А. А. Шахматову.


2) Украинская мова – потомок «сельского говора» Киевского княжества, уже в 1185 г. слегка отличавшегося от речи киевлян-горожан. Тогдашним образцом «правильной административной речи» для суздальцев стал язык двора Ярослава Всеволодовича, переехавшего в 1238 г. из Киева во Владимир-на-Клязьме. С отцом Александра Невского, как известно, тогда переехало немало природных киевлян.

Увы! При справедливой оценке обстоятельств появления во Владимире-на-Клязьме очередного киевского административно-лингвистического боярско-дружинного «писка моды», нет никаких оснований предполагать того, что вплоть до 1240 г. в Киевском княжестве были какие-либо внутренние различия наречий.


3) И великорусский язык, и мова – потомки киево-русского языка, но Соловьиная менялась во времени (в течение 750 – 800 лет) быстрее, чем Великий и Могучий.

Сложности лингво-исторических перипетий в Южной и Северо-Восточной Руси были в одинаковой мере непростыми и в равной степени социально-динамичными. Можно подозревать, скорее, в означенной «убыстрённости» именно великорусский вариант. Последний, например, утратил звательный падеж, а украинский язык сохранил. Ну а в каких-то других грамматических моментах полтавско-черкасский диалект оказался «быстрее» великорусского. В целом же изменения в их обоих практически «равностремительны». Поэтому причин для глотто-хронологического «обгона» великорусского наречия украинской мовой не видно.

В отличие, например, от того, как это произошло с двумя потомками древненорвежского языка: ландсмолом (современным «народным» новонорвежским) и исландским. Первый из них за прошедшую тысячу лет изменился, например, сильнее, чем (почти полностью изолированный от Северной и Западной Европы в течение ряда сотен лет) – второй, островной. Современный норвежский крестьянин труднее поймёт текст на древненорвежском языке, чем его же уразумеет исландский рыбак.

Случаи подобного (норвежско-исландскому!) опережения одним диалектом-диссимилянтом другого диалекта-диссимилянта (в своих семантико-грамматических метаморфозах во времени!) – довольно-таки редки. Их мировое сравнительное языкознание зарегистрировало в глотто-хронологическом аспекте – достаточно мало.


4) Пра-черкасско-полтавско-слобожано-восточноподольский диалект – продолжение говора «чёрных клобуков» (объединения торков, берендеев, узов, части печенегов и нек. др.), перешедших по мнению авторов оной гипотезы до сер. 13 века (и выработавших своеобразный славянский диалект с мощнейшим тюркским лексическим суперстратом) с огузского языка на русский. Тем более, что наместником великого князя Ярослава Всеволодовича в Киеве середины 1240‑х гг. был торчин Дмитрий Ейкович [Котляр, Сидоренко, 1982, С. 197].

Тюркские заимствование в Мове Соловьиной приличные, но и не сверхзначительные. Не такие, как, например, французские лексические наслоения в английском языке. Да и основную часть «чёрных клобуков» в самом начале 14‑го столетия золотоордынский хан Тохта переселил с реки Рось на Аральское море. Там они сменили свой язык (вне зависимости от того, был ли он тогда у пра-каракалпаков – русским или огузским!) на кыпчако-половецкий. В Приаралье же эта группа «чёрных клобуков» трансформировалась в нынешних каракалпаков. Те же «чёрные клобуки», если перевести этот современный этноним на русский язык!

Остатки же «чёрных клобуков» в 14 – 15 вв. оказались достаточно маргинальными по отношению к основному восточнославянскому населению Киевского княжества тех времён. Как, с другой стороны, к ордыно-постполовецким кочевникам «ближних» (тясьминских и ворсклинских) степей. Также эти «остаточные» «чёрные клобуки» тогда были маргинальны и к полукочевым (двуязычным русско-кыпчакским!) постбродникам того же степного приграничья. Последние, как известно, тогда «окормлялись» (среди прочих!) православной Сарайско-Переяславской епархией Русской митрополии.


5) Украинская мова потомок (по А. И. Железному) древнерусско-польского койне.

Сия гипотеза получила всеобщую критику. Аргументацию см. выше.


6) Может быть Мова Соловьиная действительно потомок койне, но не польско-древнерусского, а какого-то иного. Такого палео-»суржика», формирование которого укладывается в хронологически-вероятностные рамки самой возможности койнизации. Т. е. где-то в пределах до 1200 – 1.400 лет.



Койне юга Киевского княжества Олельковичей

Рассмотрим исторические перипетии Киевской Земли 13 – 16 вв. [Котляр, Сидоренко, 1982].

После Батыевого Погрома в Среднем Поднепровье (в т. ч. и в Киеве) продолжал функционировать киево-русский язык («наддиалектный» древнерусский). Мать Городов Русских (резко уменьшившаяся в своих размерах: как географически, так и по населению) до 1362 года оставалась под великокняжеским сюзеренитетом Владимира-на-Клязьме, а затем и Твери.

Сначала непосредственно «под рукой» (через наместников) Ярослава Всеволодовича, затем Александра Ярославича Невского, а потом и Ярослава Ярославича Тверского. После же смерти последнего (1272 год), потомкам оного удалось закрепить свой контроль над Киевом как на время периода своего общерусского великого княжения, так и после перехода титула «Великого князя Владимирского и Киевского» к московской ветви Рюриковичей. Со временем (где-то во 2‑й четв. XIV столетия) оформилось отдельное удельное киевское княжение представителей тверской династии, но под сюзеренитетом тверского же («местного», но не общерусского!) великого князя. Таковым удельным киевским князем к 1362 году оказался некто Фёдор Михайлович. Из тверской ветви Рюриковичей. Пра-правнук Ярослава Ярославича!

В течение этого времени (более чем столетие!) язык Среднего Поднепровья, долины Десны, Смоленщины, Псковщины, Рязанщины, Руси Залесской и земель Великого Новгорода оставался единым. Завершалась (в самых глухих тамошних весях) ассимиляция остатков местных «перво-шахматовских» восточно-славянских диалектов. Большая часть тогдашних русских княжеств так или иначе между собой были тесно связаны, что и обусловило сохранение на перечисленных выше территориях единого этно-лингвистического процесса. Вплоть до последней трети XV века!

За исключением княжеств Запада и Юго-Запада Руси!

Известно, что с начала 11 в. Полоцко-Минское княжество (Земля Всеславичей, как оно названо в «Слове о полку Игореве»!) стало жить своей обособленной жизнью, там не происходило масштабных ротаций дружинников и бояр (от Перемышля и до Белоозера), характерной для остальной Руси (Земли Ярославичей, согласно тому же первоисточнику), в большинстве случаев унифицировавших административный язык удельно-княжеских дворов потомков Ярослава Мудрого. Это обстоятельство обусловило начало формирования региональных лингвистических особенностей узкого мирка территории наследственных владений потомков Всеслава Брячиславича, т. е. – Минско-Полоцкой Земли. Сие наречие тоже базировалось на киево-русском языке, но на более ранней его форме (характерной для начала 11 в. и перенесённой из тогдашнего Киева в Полоцк дружинниками Изяслава Ярославича). Сложившийся же на этой основе (и немного диссимилировавшийся от позднего собственно «наддиалектного» древнерусского языка) ранне-старобелорусский диалект к сер. 14 в. унаследовало (как в виде официоза, так и в качестве речи большинства своего населения) и Великое Княжество Литовское, Русское и Жмойское (так это новое тогда государство официально называлось). Так что к 1362 г. (утверждению Гедиминовичей в Киеве) означенный полоцко-виленский говор уже начинал приобретать черты особого русского диалекта.

Похожая (ещё в 12 веке) микро-диссимиляция наметилась в и Галицком княжестве местных (не путать со смоленскими!) Ростиславичей. С пресечением же этой ветви Рюриковичей в 1198 году, этно-диссимиляционное развитие Прикарпатья продолжилось. Особенно с утверждением в Галиче волынских Романовичей! Что и произошло во 2-й четв. 13 века! Указанное обстоятельство обусловило изоляционистский процесс и на Волыни. Оба княжества втянулись в сложные как диссимиляционные, так и койнизационные процессы (помимо таковых по отношению к тогдашней Большой Руси) между собой [см. блок-схему 2]. Позднее же (со 2-й четверти 14 столетия) на большую часть Волыни стало оказывать койнизационное влияние и старобелорусский язык Великого Княжества Литовского, Русского и Жмойского.

_____________________________

В процессе утверждения в западной части Великой Степи в середине 13 века Улуса Джучи, ряд тогдашних русских лесостепных территорий (будущие Подолия, Черкащина, Полтавщина и Сев.-Зап. Слобожанщина) перешли под непосредственную юрисдикцию Золотой Орды. Вследствии чего, естественно, там расположились ордыно-кыпчакские и постброднические кочевья. Было уничтожено большинство постоянных населённых пунктов в означенных территориях.

Переяславское русское княжество было ликвидировано, а его значительно уменьшившаяся столица стала непосредственно ордынским городком. Переяславская епископия сохранилась, «окормляя» православное (в т. ч. и кочевое постбродническое) население собственно Улуса Джучи. Хотя в 1269 году епископ и переехал в Сарай, но периодически навещал Переяслав, как одну из своих резиденций. Тем паче, что титуловался «епископом Сарским и Переяславским».

К этому периоду, например, был разрушен (в 1240 году) и Юрьев-на-Роси. От города остался только храм, который, вероятно, таки использовали по своему непосредственному назначению православные ордынцы (гл. о. кочевые постбродники). В этом населённом пункте, помимо храма, функционировали, вероятно, и кое-какие (порой временные) сооружения. Отсюда и новое название сему остатку города – Белая Церьковь.

_______________________________

В 1360‑х гг., с отвоеванием «Великим Княжеством Литовским, Русским и Жмойским» (сокращённо – ВКЛ) у ордынцев Подолии и Среднего Поднепровья, в Киево-Переяславщине появляются «литвино»-белорусские дружинники, бояре, удельный князь из династии Гедиминовичей (Владимир Ольгердович) и, весьма вероятно, военные поселенцы. Двор Владимира Ольгердовича первоначально, по-видимому, был ранне-старобелорусскоязычным, а Киев и «старая» часть одноимённого княжества оставались русскоговорящим.

Означенный ранне-старобелорусский (полоцко-виленский) диалект начал вступать во взаимодействие с местным поздне-киеворусским (поздним «наддиалектным» древнерусским) языком, который на тот момент был единым на обширной территории. От верхней излучины реки Случь – до Средней Вятки и от Чудского озера – до истока Дона.

Официальным языком дворов в Киевском, Волынском, Подольском, Черниговском, Новгород-Северском (Брянском), Стародубском и в большинстве иных удельных княжеств ВКЛ стал старо-белорусский. Он же оказался тогда и «речью» глашатаев. Местный киево-русский (на «литовской» Волыни – свой тогдашний мини-диалект русского!) оставался на какое-то время — языком большинства населения. Его полновесному функционированию, как это не покажется парадоксальным, благоприятствовала Русская (Киево-Владимирская) митрополия.

К середине 14 столетия церковно-приходская система прочно освоила не только города, но и сёла Руси. Тогда уже прошли времена двоеверия эпохи «Слова о полку Игореве» (в 11 – нач. 13 вв.). Двоеверия в городах! И языческо-полухристианского синкретизма тогдашних «безхрамовых» сёл! Языком приходских «батюшек» (притом единым языком, «спускаемым» митрополичьей кафедрой в виде проповедей по всем приходам) в эту новую эпоху была поздне-киеворусская речь. Церковнославянский язык священнический клир знал далеко не идеально, и использовался лишь в избранно-цитатных проповедях. Да и то – в крупнейших храмах. Языковая общерусскость «цементировалась» и периодическими «миграциями» митрополитов из Киева во Владимир-на-Клязьме и обратно, а затем в Москву и обратно.

«Глубинная» ВКЛ (гл. о. – Белая Русь), Волынь и (уже контролируемая Польшей, затем Венгрией, а потом снова Польшей) Галичина не охватывались этим «окормляющим» лингво-«цементированием», так как там ещё в «двоеверческую» эпоху оформились свои микро-диалекты.

При Владимире Ольгердовиче в последней трети 14 века лесостепные районы нынешней Украины Киевским и другими русско-литовскими удельными княжествами были частично отвоёваны. Освободившиеся от кочевников территории русскими реколонизировались. В этом процессе приняли участие как жители приграничных княжеств, так и переселенцы из «глубинной» ВКЛ. Т. е. – белорусы. И вот в означенном «фронтире» стали проявляться признаки смешанного русско-старобелорусского говора.

В процессе же резкого усиления фрагментации Золотой Орды в XV столетии, реколонизация русскими украинской лесостепи усилилась. 2-диалектный южно-русский лесостепной (и даже уже степной!) «фронтир» усилился. Окончательно сложился местный «суржик». Это мини-койне не сразу стало доминирующим на юге (в т. ч. и на «фронтире») Киевского и Восточного (литовского сюзеренитета!) Подольского княжеств. Ни при княжении в Киеве Владимира Ольгердовича (1380‑е – начало 1390‑х гг.)! Ни при княжении там Скиргайла Ольгердовича (1394 – 1396 гг.)! В последующем же затем Киевском наместничестве (1397 – 1440 гг.), в связи с усилением реколонизации лесостепи и степи, рассматриваемый «суржик» расширяется. Как территориально, так и втягивая в свою языковую среду новые контингенты и русско-, и белоруссоязычных.

Так что в период властвования (как в Киевском, так и в Восточно-Подольском княжествах) суб-династии Олельковичей (1440 – 1471 гг.) на контролируемых ими территориях утвердилось своеобразная русская трёх-диалектность. Киево-русская (у коренных жителей), старобелорусская (у пришельцев из «глубинной» ВКЛ) и «суржик» их обеих (на реколонизируемых территориях). Кроме того, второй из перечисленных мини-диалектов оставался официозом княжеских дворов, административных писцов и глашатаев. Хотя и киево-русский язык иногда использовался тогда в письменности как южных, так и восточных уделов ВКЛ.

Во 2‑й половине 15 столетия произошёл, как известно, раскол Киево-Русской митрополии на две: Киево-Новогрудковскую и Владимиро-Московскую. Язык приходских священников в обеих конгрегациях стал насыщаться текстовыми «установками» из разных центров. Одни из Киева, а другие из Москвы. Это заложило импульс начала диссимиляции уже самого поздне-киеворусского языка с конца XV века. Очень небольшие различия уже отчётливо видны во 2‑й половине XVII века. В публицистике киево-могилянцев, с одной стороны, и в «Житие протопопа Аввакума, писанное им самим» (или хотя бы в тогдашних великорусских повестях «Савва Грудцын» и «Фрол Скобеев»), с другой. За 2 столетия эти диссимиляционные различия не вышли за пределы микро-диалектности! В Век Просвещения же киево-могилянская форма русского языка (Ф. Прокопович, М. Ломоносов, Гр. Сковорода, Г. Державин, В. Капнист, А. Радищев и мн. др.) доминирует в литературе и вполне приемлемо сосуществует с народной речью великороссов и с (производной от последней!) деловой киево-московской формой официальных документов Российской Империи.

С последующим развёртыванием этих двух форм в известные языковые нормы «шишковистов» и «карамзинистов»! Различия же обеих означенных письменно-литературных форм не выходили за рамки тогдашних внутри-великорусских микро-диалектных различий. Язык М. Карамзина отличался от текста стихов Г. Державина примерно также, как и говор рязанского мужика от речи ярославского крестьянина тех лет.

Следует, однако, отметить, что Киево-Новогрудковская митрополия за время своего самостоятельного существования (1459 – 1686 гг.) под влиянием старо-белорусского официоза (а затем, частично, и польского языка) утратила единую языковую норму для «инструкционных» текстов по своим парафиям. Где-то использовался старо-белорусский (полоцко-виленский) диалект для проповедей, где-то киево-могилянский, где-то тогдашняя (архаичная) форма надднестрянского. Выработался даже своеобразный пиджин – «словено-русский», который хотя и базировался на диалекте тогдашних простых киевлян, но был насыщен обилием церковнославянизмов. Т. е. сам киево-могилянский тогда приобрёл 2 лексические формы. Одна из них «словено-русский» пиджин, а другая -- норма, достаточно умеренно употреблявшая церковнославянскую лексику. Вот эту, не пиджинированную, форму киевской разновидности великорусского языка и принёсли Стефан Яворский, Феофан Прокопович и др. киево-могилянцы в Русское Царство – Российскую Империю.

А как же наше лесостепное койне?

Оно продолжало усиливаться и после ликвидации Киевского удельного княжества (1471 г.). Последующая воеводская администрация продолжала, естественно, использовать в своих документах (и в речах глашатаев) старо-белорусский официоз. Тем паче, что у Киевского воеводства (по сравнению с княжеством) усилилась ротация боярско-дружинных кадров с Вильной и другими центрами «глубинной» ВКЛ. Этот людской приток касался не только Матери Городов Русских, но и лесостепного и степного «фронтиров», в которые направлялись (помимо выше перечисленных представителей элиты и полу-элиты) новые волны обычных переселенцев. Как русско-язычных, так и белорусо-язычных! И те, и другие постепенно переходили на местное койне.

Периодические «контрудары» постордынцев (особенно Крымского ханства) по ВКЛ лишь на непродолжительное время приостанавливали реколонизацию русскими лесостепи. Как и их продвижение в степь. Особенно развёртыванию означенного «фронтира» стал способствовать тогдашний восточно-славянский вариант Казачьего Движения. Основной же речью представителей оного и стало старобелорусско-русское койне. Которое и было самой ранней формой языка, который позднее получил название украинского [см. блок-схему 1].

Киев же и всё Центральное Полесье сохраняли «основной» русский язык, который там постепенно (в кон. 15 – кон. 17 вв.) слегка диссимилировался от владимирско-московской его нормы. Приобретая известную прокоповичско-державинскую микро-диалектную форму.

В Галичине, на Буковине, на Волыни, горных районах Карпат, в Западном и Восточном Полесье продолжались свои как диссимиляционные, так и койнизационные процессы в среде различных пост-древнерусских диалектов, мини-диалектов и микро-диалектов (см. блок-схему 2). В Закарпатье продолжали развиваться (и диссимилироваться!) 4 говора – потомки речи представителей юго-западной ветви племени белых хорватов.

В течение 16 века старо-белорусский (полоцко-виленский) язык оставался официозом почти всего ВКЛ. В Матери Городов Русских продолжала функционировать и письменная норма «киево-центральнополесской» русской речи, но лишь в миноритарном соотношении с таковой же нормой языка «Устава на волоки» и «Литовских статутов». Наметилась даже тенденция некоторого потеснения старо-белорусским языком местных (в южных воеводствах ВКЛ) «народных наречий»: киево-центральнополесского, восточно-полесского, волыняцкого, западно-полесского и пра-украинского (черкасско-полтавско-восточноподолянского).

Однако после Люблинской унии в 1569 году и образования Речи-Посполитой (РП) серъёзным конкурентным для полоцко-виленского (в качестве другого официоза) стал польский язык. Известно же, что при наличии двух «официозов» народные языки и диалекты (наречия «низов») имеют свойство выживать, а не ассимилироваться [Хакулинен, 1953, С. 63 – 66].

В результате Смутного Времени были Русским Царством (РЦ) утеряны в пользу РП ряд волостей, которые в результате 13 лет военных действий, восстаний и голодовок сильно обезлюдили. Значительная часть Северщины (те её волости, которые перешли от РЦ к РП) стала заселяться жителями русских воеводств Короны Польской Речи Посполитой (КП-РП). Гл. о. – носителями восточно-полищуцкого и украинского диалектов. Серия же казацких восстаний 1630‑х гг. положила начало миграциям из указанных воеводств и на территорию, контролируемую Русским Царством. На Царёво-Борисовщину (будущей Слобожанщину). В этом людском потоке уже преобладал украино-язычный контингент.

В 1648 – 1654 гг. «официозом» Гетманщины З.‑Б. Хмельницкого оставался старобелорусский полоцко-виленский (наследие Великого Княжества Литовского!) литературно-деловой язык. Как более близкий (по сравнению с польским!) к местным (в большинстве своём – бесписьменным!) «говиркам». Население же Украины тогда разговаривал на иных (чем старо-белорусский) восточнославянских диалектах: полтавско-черкасском (неополтавском или собственно украинском), надднестрянском, волыняцком, 3‑х горно-карпатских, буковинском, 2‑х (восточно- и западно-) полесских, закарпатском (подкарпато-русинском) и местным вариантом киево-великорусского (киево-могилянском). Последний на момент Переяславской Рады по прежнему охватывал Центральное Полесье, Мать Городов Русских. Часть мещан Чернигова и Новгорода-Северского также общалось по-великорусски, но на владимиро-московском его «изводе» (в западно-южновеликорусской, иначе брянской, интерпретации). Киево-могилянский великорусский язык и в послелюблинский период продолжал использоваться (наряду со старобелорусским, церковнославянским и польским) в качестве письменного. Часть документов и публикаций на Украине в 16 – 17 вв. были написаны по-великорусски (киево-могилянского извода).


Как, например, в «Книжке» Ивана Вишенского (нач. XVII в.): «Когда же иначе кто захочет и попробует достигнуть и осмыслить таинство правды – сквозь внешнее учение правды, то будет блуждать в антихристовой гордыне и соблазне, куда и латинский род приблизил, или в иные ереси упадёт того же мастерства» [Вишенський, 1986, С.137] на рубеже 16-17 вв.

_____________________

Само же полтавско-черкасско-восточнослобожанское койне хотя и было тогда бесписьменным, но в обстоятельствах Гетманщины оно приобрело определённую функциональность. Украинский стал языком командного общения казачьих структур. Как собственно гетманских, так сечевых! Потомок лесостепного койне (чигиринско-полтавско-черкасско-винницкий говор!) стал языком команд полков, сотен, куреней, паланок. Хотя у писарей всех этих подразделений продолжал функционировать старобелорусский язык. Реже – русский (киево-могилянский).

Появление, начиная с 1654 года, гарнизонов Русского Царства на Гетманщине, оразнообразило функционирование собственно великорусского языка. Хотя и имелись небольшие (скорее лексические, чем семантико-грамматические) различия в его обоих микро-диалектах, но эта разница почти не чувствовались в бытовом обиходе. Русский стрелец из Верхнего Киева свободно понимал речь ремесленника с Подола. Более того! Носители киево-могилянского и киево-московского микро-диалектов тогда легче понимали друг друга, нежели воспринимали на слух лиц, говорящих на старобелорусском (или даже на тогдашнем «живом» белорусском), украинском (полтавско-черкасском), надднестрянском, западно-полесском, волыняцком, буковинском, восточно-полесском и 3‑х карпатских диалектах. Не говоря уже о 4‑х подкарпато-русинских диалектах.

В последней трети XVII века наметились метаморфозы в лингвистическом развитии и Центрального Полесья (без Киевского Андрусовского Пятачка — царской юрисдикции). Перипетии Украинской Руины значительно обезлюдили юг Правобережной Гетманщины. Масса украиноязычных беженцев из этого региона направилась как на Левобережье, так и в Центральное Полесье. Речь жителей последнего стала интенсивно пиджинироваться украинской лексикой прибывшими в регион беженцами из Черкасского староства (и нек. др. южных районов Гетманщины). В XVIII веке это пиджинирование завершилось складыванием специфического центрально-полесского мини-диалекта, почти не отличающегося от киево-могилянского грамматически, но определённо разнящегося с ним лексически.

Это же столетие охарактеризовалось, как показано выше, широким распространением киево-могилянской формы велико-русского языка в литературе Российской Империи. Более того, почти до конца 18‑го века Прокоповичско-Ломоносовкско-Державинская норма была монополистом в российской поэзии и в прозе. Да и в 1‑й половине XIX столетия этой литературной формой пользовались И. Крылов, ранний Д. Давыдов, Дм. Хвостов, А. Шаховской, В. Кюхельбекер, А. Грибоедов, И. Шишков (в публицистике), А. Востоков (в филологии) и ряд др.

На рубеже 18-19 вв. получил свою письменную и литературную обработку полтавско-черкасский (украинский) язык, развернувшийся затем в конкретную литературу. После же 1917 года, благодаря сельской украинской школе, он стал распространяться на территории других восточно-славянских диалектов. Достаточно широко – на земли волыняцкого и 3‑х полесских. Менее же развёрнуто – на буковинский и 3‑х карпатских. Надднестрянский же диалект, несмотря на значительную свою литературную традицию, также постепенно на равнинной Галичине теснится. Как замещением, как койнизацией, так и пиджинированием! Преимущественно в городах и менее интенсивно в сёлах края.

Старокиевско-великорусский же язык (правда уже в своей владимирско-московской ипостати) за 18 – 20 столетия в значительной степени восстановил свои прежние (середины 15 века) позиции на территории Украины.



Другие мини-койне среднего и позднего этапов развития Древней Руси

На Волыни, Северщине, Галичине и Буковино-Молдавии продолжали развиваться [см. блок-схему 2] и далее похожие на средне-поднепровские, но специфические койнизационные процессы, стартовавшие, как показано выше, во 2‑й половине 14 столетия.

Своеобразную диалектную «окрошку» на начальном этапе означенного периода представляла из себя Чернигово-Северщина. В дружинах (и административных центрах) местных мелких Рюриковичей (Волконских, Масальских, Оболенских, Святополк-Четвертинских, Воротынских, Одоевских и др.) доминировала киево-великорусская («наддиалектная» древнерусская) речь. В «ближних кругах» более крупных княжений северских Гедиминовичей (Трубецких, Старших Корибутовичей, Бельских и пр.) утвердился старобелорусский диалект. Ну и естественно, в таких условиях, сложилось и специфически-местное старобелорусско-киеворусское койне (предок восточно-полесского диалекта). Он отличался как от «олельковичского», так и от других «суржиков» южной части ВКЛ. Хотя поначалу утвердиться этому тогдашнему мини-койне тогда удалось лишь в Остёрской и Любечской волостях. Остальная Северщина (Черниговщина, Новгород-Северщина, Брянщина, Курщина и пр.) оказалась в конце 15 века в составе Великого княжества Московского, а затем и Русского Царства. Там тогда сохранялся киево-русский язык, приобретший к началу 17 века черты его владимирско-московского извода.

Во время Смутного Времени произошла этническая чистка Черниговской и Новгород-Северской волостей от местных крайне западных южно-великороссов (южных камаринцев). Означенные территории (как показано выше!) частично заселили носители восточно-полесского диалекта и, частично, украинского.

_______________________

Несколько иначе развивалась языковая ситуация в Галицко-Волынском княжестве.

Первоначально наметилось некоторое обособление процессов развития местных говоров Волынской и Перемышльской (т. е. Галицкой) земель. «Окопавшийся» во 2‑й пол. 11‑го столетия в княжеских дворах Перемышля, Теребовли и Галича ранний «наддиалектный» древнерусский (киево-русский) язык развернул процесс ассимиляции местного восточнославянского диалекта прикарпатских белых хорватов. Что и было завершено до сер. 13 века. Закарпатские же «фратрии» белых хорватов (что нами отмечалось выше), оказавшиеся вне государственности Прикарпатских Ростиславичей и находившиеся под властью Венгрии, сохранили бело-хорватский язык. Его прямее потомки (что нами ранее проанализировано): нынешние 4 подкарпато-русинских диалекта (ужанский, боржавский, южно-верховинский и мараморошский).

Но и сам вариант киево-русского языка «ростиславичского разлива» за 100‑150 лет видоизменился. Появились незначительные (тогда!) различия с речью киевлян – современников автора «Слова о погибели Земли Русской».

Во Владимиро-Волынском же княжестве потомков Изяслава Мстиславича функционировал язык, идентичный речи (12 – сер. 13 вв.) тогдашних киевлян. На Волыни был полностью ассимилирован (окончательно во 2‑й половине 13‑го столетия) местный восточнославянский диалект бужан (постдулебов или волынян).

В момент же фундаментального объединения Волынской и Галицкой земель (к 1245 г.) в державе Романовичей наличествовали галицкий мини-диалект киево-русского языка и собственно киево-русский. Последний стал тогда интенсивно взаимодействовать с галицким, который, в свою очередь, начал (ибо уже не имел связующего государственно-княжеского звена) диссимилироваться и отступать в горы. Гуцульский, бойковский и лемковский диалекты [см. блок-схему 2] – являются разветвившимися потомками киеворусско-старогалицкого говора. Низинную же Галичину до сер 14 в. заполнило относительно новое лингвистическое явление киево-галицкое мини-койне. Свой особый (тогда уже) мини-диалект древнерусского языка! Назовём его (в отличие от старогалицкого) галицко-волынским киево-русским говором.

Ситуация изменилась с приходом на Волынь в 1340 г. Любарта Гедиминовича и его старобелорусскоязычных дружинников. Как и дальнейшего укрепления в крае влияния ВКЛ!

Повторилась ситуация, аналогичная в Киевском княжестве Олельковичей и на части территории Чернигово-Северщины. Наречие дружинников Любарта, Витовта и Свидригайла не сумело ассимилировать местный киеворусско-галицко-волынский говор, но и последний на значительной (и центральной) части Волыни не устоял. Сложилось (в течение сер 14 – 15 вв.) местное поздне-волынское койне («суржик»). Его потомок – нынешний волынский диалект [см. блок-схему 2].

Галицко-волынское же наречие не исчезло, а оказалось как-бы разрезанным на 3 части: западно-полесский, надднестрянский в (подчинённой тогдашней Короне Польской) низинной Галичине и буковинский (в пределах Молдавского княжества) говоры. Их потомки – соответствующие (названиями) современные диалекты [см. блок-схему 2].

Нужно, естественно помнить, что преимущественным языком литературы Киевской Руси 11 – 13 вв. был южнославянский церковнославянский. Тогдашний же административный киево-русский (полностью доминировавший в княжеском тереме, гриднице, в большинстве боярских дворов, в речи глашатаев, в деловых документах и быте высших и значительной части средних слоёв древнерусского общества) проникал и в «высокую словесность» («Слово о полку Игореве» – Киев – 1185 – 1187 гг., «Слово Даниила Заточника» – Лач‑озеро (Суздальщина) – 1197 г., «Моление [псевдо]Даниила Заточника» – Переславль-Залесский – 1229 г., «Слово о погибели Земли Русской» – Киев – 1238 г. и др.). Он сохранял в этих литературных произведениях свой грамматический строй, хотя и широко заимствовал лексику церковнославянского языка. Как и кое-какие идиоматические обороты оного.

А. И. Железный оказался интуитивно отчасти прав. Украинская мова таки действительно не прямой потомок поздне-киеворусского наречия, а своеобразный её органический синтез с другим лингвистическим субъектом. Но не с польским языком, а с ранне-старобелорусским диалектом той же (но более ранней чем оба киевских «Слова…») русской речи. Хотя, с другой стороны, обе эти (койнизировавшиеся друг с другом) языковые формы — потомки языка «Правды Ярослава Мудрого» (1019 год).

Так же, как поздне-древнегреческое койне (язык христианского «Нового Завета») не является прямым потомком ни аттического (крайне-западно-ионийского) диалекта Софокла и Платона, ни восточно-ионийской речи Гомера и Гесиода [Радциг, 1982, С. 21 – 22]! Язык Эпикура, Менандра, Плутарха, Иисуса Назареянина (которым основатель христианства владел не хуже своего родного – арамейского) и евангелистов – «суржик» (койне) между афинским говором Аристофана и малоазийско-ионийским наречием Геродота. Оба фигуранта древнегреческого койне представители ионийской группы диалектов. Так и киево-русский, и ранне-старобелорусский – потомки более раннего киево-росского языка начала 11 века.

Примерно такие же (но другие!) койне – волынский и восточно-полесский диалекты. Надднестрянский же, западно-полесский и буковинский наречия – потомки «среднего уровня» волынско-галицкого (который тоже на определённом своём этапе – койне) ответвления «наддиалектного» древнерусского языка. Гуцульский [Шкурган, 2011, С. 5, 8 – 41, 44 – 117, 123 – 133], бойковский и лемковский диалекты-диссимилянты – наследники «ранне-среднего уровня» старо-галицкого «разлива» киево-русского варианта.



Языковое развитие и разветвление восточного славянства

Развитие восточнославянского лингвогенеза представляется следующим образом.

1) 5 – нач. 7 вв. н. э.

Функционирование восточнославянского (антского) диалекта позднепраславянского языка. Его территориальное расширение. «Первое шахматовское» восточнославянское лингвистическое единство.

2) 7 – 11 вв. н. э.

Диссимиляция восточнославянского (антского) диалекта (глотто-хронологически к 11 в. – уже языка) на племенные наречия: полянское, росское, уличское, северянское, ильмено-словенское, бело-хорватское и др. К этому периоду относится начало лингвогенеза группы наречий подкарпатских русинов и говора ранних новгородских берестяных грамот.

3) 9 – 10 вв. н. э.

Формирование киевской административно-командно-глашатайской языковой формы., базирующейся на племенном говоре росов. Это постантское (среди прочих) племя – не было первоначально идентично ни полянам, ни уличам. На что однозначно указывает во 2‑й четв. IX в. «Баварский Географ» [Назаренко, 1993, С. 15, 41, 42]).

«Второе шахматовское» восточнославянское лингвистическое единство.

Распространение росского наречия в Полянском, Уличском и Северянском племенных княжествах (в процессе расселения там росов) в период Русского Каганата (800‑е – 840‑е гг.), Первого Великого Киево-Русского Княжества (940‑е – 970‑е гг.) и его (970‑е – 980‑е гг.) «осколков»: Росо-Киево-Полянского княжества поздних Аскольда и Дира, Росо-Уличского княжества, Росо-Северянского княжества местного (росского или «россифицированого») «светлого» князя Чёрного. Усиление позиций росского диалекта во Втором Великом Киево-Русского Княжестве Вещего Олега и Рюриковичей (в т. ч. и в Северском «светлом княжении» наследников Чёрного). Появление носителей росского диалекта в северных восточнославянских землях (после объединения в 880‑х – 900‑х гг. Олегом Вещим «Циркум-Ильменщины» с «осколками» Первого Великого Киево-Русского Княжества).

Преоблодание к концу 10 в. росского наречия в Полянской Земле, а к сер. 11 в. и в городах Поросья и Северянщины. (Все вместе – т. н. Внутренняя Русь).

4) кон. 10 – 12 вв. н. э.

Распространение киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в центрах удельных княжений Руси.

Доминирование этого наречия в Киевском и (с нач. 12 в.) в Чернигово-Северском княжествах.

5) нач. 11 – 14 вв. н. э.

Диссимиляция полоцко-минско-виленского варианта киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в княжениях Всеславичей и Гедиминовичей.

Начало белорусского лингвогенеза.

6) кон. 11 – сер. 13 вв. н. э.

Диссимиляция перемышльско-галицкого (старо-галицкого) варианта киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в княжениях Галицких Ростиславичей (и их ближайших преемников).

Начало гуцульско-лемковско-бойковского лингвогенеза.

7) 11 – 2‑я пол. 13 вв. н. э.

Расширение распространённости основного варианта киевской административно-командно-глашатайской (киево-русской) языковой формы в княжениях Волынской, Смоленской, Муромо-Рязанской, Владимиро-Суздальской и Псково-Новгородской земель. Универсальность этого наречия сохранялась в связи с частой ротацией боярско-дружинных кадров во всём пространстве между Холмом-Волынским и Белоозером.

8) сер. 13 – сер. 14 вв. н. э.

Формирование старогалицкого-старокиевского койне Галицко-Волынского княжества Романовичей (и их ближайших преемников). В процессе тесного контакта диалекта перемышльско-галицких Ростиславичей с киево-русским языком Волыни.

Начало западнополищуцко-новогалицко-буковинского лингвогенеза.

9) сер. 14 – нач. 16 вв. н. э.

Расселение старобелорусскоязычных боярско-дружинных и пр. служилых кадров Великого Княжества Литовского на Волыни, Подолии, в Центральном Поднепровье и (неравномерно) на Северянщине. Формирование старобелорусско-галицковолынского койне (начало волыняцкого лингвогенеза) и ряда старобелорусско-киеворусских койне (начало полтавско-черкасского и восточно-полищуцкого лингвогенезов).

10) сер. 14 – нач. 16 вв. н. э.

Включение юго-восточной части Галицкого княжества в состав Молдавии (сер. 14 в.). Постепенная диссимиляция буковинского диалекта.

Начало его лингвогенеза.

11) кон. 13 – сер. 16 вв. н. э.

Полное вытеснение киево-русской основной языковой формой (её великорусским вариантом) остатков вятичских, северных северянских, кривичских и ильмено-словенских наречий.

12) 2‑я пол. 15 в. н. э.

Начало микро-диссимиляции киево-русского (великорусского) диалекта (и его литературных форм!) на собственно-киево-русский (прокопочско-державинский) и киево-владимирско-московский (аввакумовско-карамзиновский).

13) сер. 16 – нач. 20 вв. н. э.

Широкое распространение (в процессе миграций) в различных районах Северной Евразии великорусской и (в меньшей степени) украинской языковых форм. Порой при взаимной их чересполосице.

14) 1618 – 1648 гг.

Вытеснение из ряда юго-западных районов Чернигово-Северщины киево-русской основной языковой формы (её великорусского варианта) украинским и восточнополесским диалектами. Результат этнической чистки в годы Смутного Времени различными отрядами Речи Посполитой южных брянско-камаринцев.

15) последняя треть 17 в. н. э. – середина 18 в. н. э.

Пиджинирование беженцами (от Руины!) с юга Среднего Поднепровья речи населения Центрального Полесья.

Формирование центрально-полесского говора.

16) сер. 19 – нач. 20 вв.

Постепенный переход основного населения Киева с прокоповичско-державинской формы велико-русского языка на его аввакумовско-карамзиновскую форму.

17) сер. 20 – нач. 21 в. н. э.

Постепенное вытеснение украинской языковой формой (одним из киеворусско-старобелорусских койне) волыняцкого, лемковского, бойковского, гуцульского и буковинского диалектов. Частичное – новогалицкого (надднестрянского).



Заключение

Прямые потомки речи жителей Киева 1450‑х гг. – современные 2 диалекта: центрально-полесский и великорусский.

Оба они (как и всякие языковые и макро-диалектные явления) на сегодняшний день дифференцированы на определённые говоры (микро-диалекты). У центрально-полесского их минимум 2: сарненский и чернобельско-горностайпольский. Великорусский же делится на северные, южные и средние говоры, у которых различия не столько семантико-грамматические или лексические, а, в основном, – фонетические. Кроме того, у великорусского языка функционировали 2 литературно-деловые нормы: киево-могилянская (прокоповичско-державинская) и киево-владимирская (аввакумовско-карамзиновская). Первая из них к настоящему времени вышла из употребления.

Западно-полесский, надднестрянский и буковинский диалекты – наследники языка Галицко-Волынского княжества 2‑й пол. 13 – сер. 14 вв. Нынешний волынский диалект синтезировался как койне в сер. 14 – 15 вв. в результате «суржикационного» взаимодействия волынско-галицкого сер. 14 в. и полоцко-виленско-палеорусского наречий (потомка, в свою очередь, речи киевлян нач. 11 в.). Гуцульский, бойковский и лемковский говоры – наследники (через галицко-ростиславичский этап) речи киевлян 2‑й пол. 11 в. Четыре же подкарпато-русинские диалекты – потомки речи белых хорватов и, соответственно, языка первоначального (гипотетически «вычисленным» в своё время А. А. Шахматовым) языка восточнославянского единства. Т. е. антской речи 6 – 7 вв. Украинская же мова синтезировалась как койне в 15 – 17 вв. в результате «суржикационного» взаимодействия тогдашних (2‑й пол. 15 в.) киево-русского и полоцко-виленско-палеорусского наречий.

Говоря же лаконичнее.

  Русский язык – прямой потомок позднего (сер. 15 в.) киево-древнерусского языка. Украинский и белорусский – потомки раннего (нач. 11‑го столетия) этапа этого же (киевского) языка. Галицко-надднестрянсий же – киево-древнерусского конца 11 века.

____________________

Старокиевский диалект («великорусский язык») не является «языком пришедшим из-вне и на котором заговорила половина жителей Украины». Который якобы нужно защищать только лишь в силу демократических принципов! Это необходимо делать в первую очередь из-за научного факта автохтонности великорусского языка в Киеве.

В 10‑й статье Конституции Украины записана государственность украинского [русского, руського] языка. Аналогично в Королевстве Нидерландов государственный нидерландский язык. Но язык! А не какая‑либо одна из его диалектных (фламандская или голландская) литературно-деловых форм. Так должно быть и у нас! "Державная мова"! А не исключительно полтавско-черкасская (неополтавская) её норма!

Так что изменений в конституции для унормирования употребления старокивско-великорусской письменной формы особенно не требуется. Могут возникнуть лишь сомнения о том, как трактовать в указанной конституционной статье понятие «российская мова». Её то и можно интерпретировать в качестве языка новгородских берестяных грамот. Если какой-либо филолог выучит этот мёртвый (но уже открытый) язык и начнёт на нём громко говорить на Крещатике, то это и будет его «конституционным правом», согласно 10-й статьи Основного Закона. Старокиевско-великорусский же диалект – одна из форм украинского языка. И притом более древняя, чем полтавско-черкасская Мова Соловьиная. Почти что ровестницей Великого и Могучего является, кстати, и надднестрянская литературная (как и народная!) форма в Прикарпатье. Мова Руськой Трийцы! Великорусский язык вырос непосредственно из языка киевлян конца 12 века. Надднестрянский – из киево-галицкого (через Волынь!) микро-койне 2‑й пол. 13 века. Неополтавский же – из лесостепного киево-старобелорусского мини-койне кон. 14 – 15 вв.

А как же быть с остальными коренными восточнославянскими диалектами на территории Украины?

Они не имеют (или почти не имеют!) стойкой литературной и административно-деловой традиции. Проблема же подкарпато-русинских диалектов – отдельный вопрос! Решаемый в конкретных условиях Закарпатья.

_____________________

Расставить все точки над "и", может новый (и при этом научно-выверенный) Закон о языках. Он способен регламентировать употребление в разнообразнейших сферах жизни нашего государства всех трёх (и нео-полтавской, и старокиевско-великорусской, и галицко-надднестрянской) литературно-деловых форм украинского (и он же русский!) языка. С формулировкой «Державною мовою України є українська (руська) мова. У трьох своїх писемних формах: ново-полтавській, старокиївсько-великоруській і галицько-наддністрянській». Тем паче, что между ними порядка тысячи лет (что в рамках всего лишь макро-диалектных различий!) грамматико-семантического (сравнительно-языковедческого) родства.

Да и старый “Закон о языках” (на пару с “Законом о языковой политике”) вполне удобоварим для параллельного использования наряду с неополтавской литературно-деловой формой украинского (русского) языка [української (руської) мови] – её старокиевкой и надднестрянской норм.











Литература:


1.  Абакумов А. В. Галицкие и курские корни автора «Слова о полку Игореве»// Ренессанс. – К. 2005. №3. – С. 92–100.

2.  Абакумов А. В. Закарпатский славянский 1.5-тысячелетний этнокультурный микрорегион в лингво-археологическом аспекте// Археологические микрорайоны Северной Евразии. — Омск, 2004. — С. 59.

3.  Атлас української мови. Т. 1–3. – К., 1988 – 2001.

4.  Бернштейн С. Б. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. Введение. – М., 1961.

5.  Вишенський Іван Твори. К., 1986.

6.  Вісник Державного Секретаріяту Військових Справ. – Тернопіль, 14 грудня 1918.

7.  Говірки Чорнобильської зони. – К., 1996.

8.  Дзендзелівський Й. О. Лінгвістичний атлас українських народних говорів Закарпатської області УРСР. Ч 1 — 2. — Ужгород, 1958 — 1960

9.  Железный А. И. История происхождения русско-украинского двуязычия. — К., 1998.

10. Жирмунский В. М. История немецкого языка. — М., 1948.

11Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. – М., 1995.

12. Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. 2‑е изд. – М., 2004.

13Котляр Н. Ф., Сидоренко Е. Ф. Социально-экономическое и политическое положение Киева в период развития феодализма (30‑е гг. XIII1‑я половина XVI в)// История Киева. Т. 1. – К., 1982, С. 192252.

14Крысько В. Б. Древний новгородский диалект на общеславянском фоне// Вопросы языкознания. — M., 1998. №3. — С. 74–93.

15Мусорин А. Ю. Из наблюдений над лексикой русинского языка// Актуальные проблемы словообразования и лексикологии. – Вып. Х. – Новосибирск, 2007. – С. 332–336.

16. Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX-XI веков. – М., 1993. – С. 15, 41, 42.

17. Ничик Н. Н. История русского литературного языка. Ч. 1// Новгородские берестяные грамоты. – Симферополь, 2010.

18. Радциг С. И. История древнегреческой литературы. – М., 1982.

19. Рыбаков Б. А. Из истории культуры Древней Руси. – М., 1984.

20. Рыбаков Б. А. Пётр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве». – М., 1991.

21. Смирницкий А. И. Хрестоматия по истории английского языка с 7 по 17 век. — М., 1939.

22. Франко І. Я. Зів’яле листя (вид. Львівського університету). – Львів, 2007.

23Хакулинен Л. Развитие и структура финского языка. Ч. 1. – М., 1953.

24. Шахматов А. А. Древнейшие судьбы русского племени. – Пг., 1919.

25. Шахматов А. А. Очерк древнейшего периода истории русского языка. – Пг., 1915.

26. Шашкевич М. С., Вагилевич І. М., Головацький Я. Ф. Твори. К, 1982.

27. Шкурган Василь Ади жию (Косів). – Чернівці: Букрек, 2011.

28. Энгельс Фр. Франкский диалект// Маркс К. и Энгельс Фр. Сочинения. – М., 1961, Т. 19, С. 518–546.

29. Ющик М. Стретнуце у Габури// Руске слово. №29. – Нови Сад, 2006.

30. Янин В. Л., Зализняк А. А. Берестяные грамоты из новгородских раскопок 2005 г.// Вопросы языкознания. – М., 2006. №3. – С. 12–26.

31Янин В. Л. Новгородские акты XIIXV вв. Хронологический комментарий. — М., 1991.




Абакумов Александр Васильевич. Киев. 30.05.2017 г.



Comments