Русский народ – родом из Киева

(Где колыбель великороссов?  В Волго-Окском  междуречье?  Или же в Среднем Приднепровье и долине Десны!)

 

 

      С «лёгкой руки» некоторых историков 19 – начала 20 вв. появился тезис о том, что великороссы (в качестве особой этнографической ветви русских – для одних такого рода исследователей, либо даже в образе «самостоятельного народа» – для других!) сформировались как этнос на территории между Верхней Волгой и Окой. В советский же период, когда активно пропагандировался тезис о «трёх братских народах – потомках древнерусской народности», Волго-Окское междуречье 14‑го – 15‑го столетий было официально постулировано «колыбелью русских».

      А как же большая часть Рязанского княжества? Или территория Господина Великого Новгорода? Псковской республики? Да и значительная часть жителей Великого княжества Литовского, Русского и Жмойского (так это государство официально называлось) разговаривала как и москвичи, владимирцы, суздальцы, нижегородцы, рязанцы, муромцы, псковичи, новгородцы, тверцы на том же языке. И даже диалекте! А именно – южно-великолукцы, смоляне, мстиславльцы, вяземцы, калужане, карачевцы, брянцы, камаринцы, черниговцы, новгород-северцы, льговцы, мценцы, туляки, козельцы, трубчевцы, белгородцы, куряне и др. тогдашние «подданные» Вильны. Да и культурно-психологический типаж (менталитет) жителей всех перечисленных (и даже сверх того!) территорий был к началу 14 века, в целом, един [Романов, С. 17 – 38, 183 – 212].

      Действительно! Базирующееся на Волго-Окском междуречье Великое княжество Московское оказалось стартовой площадкой собирания (разрушенного ранее!) политического единства Русских Земель. А также, естественно, – восстановителем этно-политической общности почти всей русской народности. Ну и, в первую очередь, – собирателем (в 3‑й четверти XV – середине XVI вв.) «за-волго-окских» компонентов собственно великорусского субэтноса. И не было ли формирование последнего процессом гораздо более ранним, чем эпоха Василия II Тёмного – Ивана III Великого – Василия Третьего? И не являются ли понятия «древнерусский», «русский» и «великорусский» – синонимами?

     Под эгидой государства Киевская Русь в результате слияния восточнославянских (пост-антских [Абакумов, 2013, С. 66 – 84]) племён к концу XII века формируется древнерусская народность. Этот процесс начался, как известно, в 882 году и проходил первоначально в рамках единой державы. Однако наш этногенез продолжился и тогда, когда Русь приобрела форму своеобразной федерации удельных княжеств [Рыбаков, 1982, С. 469 – 472, 473 – 477, 480;  Толочко, 1987, С. 208 – 223], возглавляемых представителями династии Рюриковичей. Единое самосознание русских к 1187 году уже чётко выражается в «Слове о полку Игореве». Фигурирует в означенном публицистическом шедевре и общерусский авто-этноним – «русичи» («русици»).

    Известный (ярославльский!) текст «Слова…» прежде чем попасть в руки А. И. Мусину-Пушкину был, как известно, дважды переписан. Сначала в Пскове (где-то незадолго до 1300 года), а затем и в Ярославле (в 1‑й пол. 16 в.). Мусин-пушкинское «русичи» («русици») явилось, вероятно, метатезой ярославльского переписчика с псковского экземпляра, где писалось «русции». Последнее же, в свою очередь, интерлитеризация. Псковский переписчик в 1290‑х гг. трансформировал наш этноним (при переписывании с вероятного киевского «списка») на «цокающих» манер [Милов, С. 96]. В «русции» из «рускии» («руськии», «руськие», «русские»)!

     Получается такая последовательность. «Рускии» было написано автором "Слова о полку Игореве» (Петром Бориславичем [Рыбаков, 1991, С. 156 – 285;  Абакумов, 2005]), "русции" – псковским переписчиком, а "русици" (русичи) ярославльским «интерпретатором» означенного шедевра.

      Даже если описанная последовательность «метатезы с интерлитеризацией» и не имела места, то всё равно, для киевлянина конца 12 века русский народ един, с единым самоназванием. И не столь принципиально в какой форме этот авто-этноним тогда выражался. Русские ли, русины ли! Или же русичи! Племенные самоназвания к указанному хронологическому моменту уже исчезли. Русью называлось к 1187 году не только Среднее Приднепровье и северянская долина Десны (более ранняя рыбаковская «Внутренняя Русь»!), но и Волынь, и Суздальщина, и Смоленщина, и Рязанщина, а также Турово-Пинское и Полоцко-Минское княжества. В начале 13 века «русскими землями» стали сами себя обозначать Господин Великий Новгород (в его составе тогда пока ещё – Псковщина!) и Галичина. Лишь на Северщине, помимо основного авто-этнонима – «русские», фигурировал какое-то время и дубль-микроэтноним своего старо-племенного происхождения – «севрюки».

    Характерно, в этом отношении, сравнение русских с литовцами и немцами. Никто сейчас не отрицает то обстоятельство, что двое последних (из перечисленных этносов) являются едиными народами. Однако среди нынешних этнографических групп этих двух национальностей фигурируют старые племенные наименования.

      В Литве, например, нынешние аукштайты – прямые потомки леттонского племени под таким же названием. У жемайтов – аналогичная ситуация. И только дзуки и сувалкийцы – результат этнического переформатирования некоторых леттонских, ятважских и древнепрусских компонентов в ходе литовской мини-реконкисты (в XV веке) против Тевтонского Ордена.

     У немцев многие современные этнографические группы являются как физическими, так и «именными» преемники древних западногерманских (тевтонских) племён. Баварцы – баваров, швабы – свевов (алеманнов), франконцы – рипуарских франков, нижнесаксонцы – значительной части саксов, гессенцы – гессов (хаттов), тюрингийцы – тюрингов (гермундуров). Большинство же новообразованных (и «пёстро»-тевтонского происхождения!) немецких этно-группировок сложилось на колонизируемых западногерманцами землях. Это австрийцы, верхнесаксонцы, бранденбуржцы, силезцы, судетские немцы, мекленбуржцы, померанцы, восточно-пруссаки, остзейцы и нек. др.

   На Руси же, параллельно с формированием единой народности, единого самоназвания и утратой старых восточнославянских (пост-антских!) племенных этнонимов, в 10 – 14 вв. распространялся по провинциальным городам и весям киево-русский язык. Этот (один из восточнославянских!) тогдашний мини-диалект (как по состоянию на 10‑е столетие н. э.!) являлся прямым потомком росского восточнославянского наречия, носители которого ранее (в середине 9‑го века) оказались в Киеве. И там же, «русский язык», ассимилировал (в течение Х столетия) местный (пост-антский же!) полянский говор, а затем вступил (базируясь на центры удельных княжеств) во взаимодействие с другими восточнославянскими наречиями, постепенно их вытесняя [Абакумов, 2009, С. 32 – 40, 59].

      Характерно, в этом отношении, поэтапное замещение ильмено-словенского наречия киево-русским «официозом» на территории Новгорода Великого [Зализняк, 2004, С. 24 – 45]. Данный процесс очень ярко иллюстрируется берестяными грамотами, найденными в большом количестве (более 969 штук) на территории Града‑над‑Ильменем. Со 2‑й половины 11‑го и почти до конца 12‑го столетий в текстах новгородских берестяных грамот преобладает местный диалект. Примерно же к 1200‑му году в письмах новгородцев устанавливается определённое равновесие. Около половины берестяных грамот этого периода уже написано на киево-русском языке. Другая же половина – на наречии «автохтонов». Тринадцатое столетие характеризуется постепенным вытеснением ильмено-словенского диалекта «официозом». К концу означенного века старо-новгородская речь полностью исчезает в текстах берестяных грамот ильменьского «мегаполиса». В Новгороде Великом полностью утверждается киево-русский язык.

      Отрицатели факта существования древнерусской народности неуклюже «цепляются» за сам факт существования ильмено-словенского наречия (как и других «провинциальных» восточнославянских мини-диалектов) для апологии этой своей явно антинаучной концепции. Аргументируя её тем, что, мол-де, жители Руси разговаривали на разных языках».

     Однако! Единый язык всё-таки утвердился к 13 веку повсеместно во всех удельных центрах Руси. Даже в Новгороде Великом! Сам факт замещения местного диалекта киевским – более чем иллюстрирует процесс унификации пост-антских племён в некую единую общность.

      Да и сами «провинциальные» восточнославянские наречия семантико-грамматически отличались от пост-росского «официоза» (как и между собой) незначительно [Янин, 1991, С. 32 –49;  Крысько, 1998, С. 86 – 89;  Абакумов, 2004, С. 5, 7 -- 9]. В 11‑м столетии «провинциальные» мини-диалекты на Руси отличались от киево-русского гораздо меньше, чем оный от церковно-славянского (староболгарского), чешского и польского языков. Раннее (антское) восточнославянское лингвистическое [см. блок-схему 1] единство (иначе именуемое «1‑м шахматовским») начало диссимилироваться (разветвляться) лишь где-то в 7 веке [Шахматов, 1915, С. 11 – 24]. К рубежу же X-XI столетий киево-русский и ильмено-словенский говоры (как и все другие пост-антские наречия!) различались между собой примерно так, как ныне рязанский – от вологодского. Или курский – от олонецкого!

     До середины 13 века киевский «официоз» ассимилировал основной массив всех своих сравнительно-языковедческих «близких родственников». По крайней мере – в столицах удельных княжеств! В течение же 13 – нач. 16 вв. древнерусский язык (к тому времени уже и сам начавший «слегка разветвляться») ассимилировал и всю восточнославянскую деревню. Кроме подкарпато-русинской (потомка юго-западной ветви бело-хорватской), которая находилась в составе Венгерского королевства [Дзендзелівський, 1958 – 1960;  Абакумов, 2004, Мусорин, 2007].

     «Слово о полку Игореве» зафиксировало ту ситуацию, когда всё восточнославянское население осознавало себя единым народом, с единым самоназванием. «Львиная доля» этого народа уже во 2‑й четверти 13‑го столетия разговаривала на киево-русском (пост-росском) языке. Другая же часть тогдашней древнерусской народности хотя ещё и сохраняла свои (близкородственные к киевской речи) диалекты, но считала себя не кривичами, не дреговичами, не волынянами, не полянами, не древлянами, а «русскими»!

      Для сравнения приведём кайзеровскую Германию. Официальный «лютеровский» (верхне-саксонский, средне-верхне-немецкий) язык к 1900‑му году был едва ли «обиходным в быту» хотя бы для половины тогдашних обитателей этого государства. Почти повсеместно сохранялись местные диалекты-языки. Немалая часть жителей Второго Рейха была двуязычной. Самая же отсталая часть крестьянства (за вычетом, естественно, самих верхне-саксонских «ландарбайтеров») даже совсем не владела государственным «хох-миттель-дойчем». Однако никто в тогдашней научно-этнологической среде не сомневался о том, что немцы единый народ. Ибо единым сложилось к тому времени его самосознание. Как и у «русичей»-русских к концу 12 века.

       В процессе своего распространения по «удельным землям» киево-русский язык и сам (на своей семантико-грамматической базе) начал диссимилироваться. А. А. Шахматов охарактеризовал этот процесс, как «начало разветвления 2‑го восточнославянского лингвистического единства» [Шахматов, 1919, С. 31 – 47].

         Известно, что с начала 11 в. Полоцко-Минское княжество (Земля Всеславичей, так оно названо в «Слове о полку Игореве»!) стало жить своей обособленной жизнью. Там не происходило масштабных ротаций [Рыбаков, 1982, С. 472 – 475] дружинников и бояр (от Червеня-Волынского и до Белоозера), характерных для остальной Руси (Земли Ярославичей, согласно «Слову о полку Игореве»). Означенные перемещения стимулировали унификацию административного языка удельно-княжеских дворов потомков Ярослава Мудрого. «Ротационная» же обособленность Минско-Полоцкой Земли обусловила начало формирования региональных лингвистических особенностей [см. блок-схему 1] узкого мирка территории наследственных владений потомков Всеслава Брячиславича. Их наречие тоже базировалось на киево-русском языке, но на более ранней его форме, характерной для начала 11 в. и выразившегося в тексте «Правды Ярослава Мудрого» (1016 год). Этот киевский язык был перенесен из тогдашнего Киева в Полоцк дружинниками Изяслава Ярославича. К концу же 12 в. сложилась небольшая диссимиляция между «полоцким» вариантом русского «официоза» и тогдашним собственно киевским [Абакумов, 2009, С. 43 – 45, 59]. Т. е., язык «Слова о полку Игореве» уже несколько отличался от речи полоцких, витебских, минских, изяславльских, стрежевских, городецких удельно-княжеских дворов и, соответственно, их глашатаев в конце 12‑го столетия. Сам же «полоцкий» вариант русского языка на территории перечисленных княжений постепенно ассимилировал местное западно-кривичское наречие. Как и дреговичское!

    Так что исходным семантико-грамматическим базисом «2‑го шахматовского восточнославянского лингвистического единства» явился язык «Правды Ярослава Мудрого» (начало 11 века). В конце же 12‑го столетия говор киевских, черниговских, владимиро-волынских, смоленских, владимиро-суздальских горожан (с одной стороны) и речь полоцких, витебских, минских князей, бояр, дружинников, глашатаев, городской верхушки (с другой) различались между собой (в результате сравнительно-лингвистической диссимиляции) на микро-диалектном уровне. Язык «Слова о полку Игореве», таким образом, семантико-грамматически несколько ближе к современному великорусскому языку, чем к белорусскому.

      Общая же структура древнерусской (а попросту говоря – русской!) народности к концу 12‑го столетия имела 2 основные этнографические группы: червеньско-нижегородскую (жители Земли Ярославичей!) и минско-полочанскую (обитатели Земли Всеславичей!). При наличии преобладания общих ментальных и фольклорных черт, в каждой из указанных структур имелись и отличия.

       «Речью глашатаев» Минска, Полоцка, Витебска, Изяславля был полоцкий (ранне-старобелорусский) микро-диалект киево-русского языка. Как диссимилирующийся вариант 2‑го шахматовского восточнославянского лингвистического единства! В сельской же местности Земли Всеславичей ещё кое-где сохранялись какое-то время остатки западно-кривичского и дреговичского диалектов (вариантов 1‑го шахматовского восточнославянского лингвистического единства).

       «Официозом» же Земли Ярославичей был микро-диалект «Слова о погибели Земли Русской» (1238 год, Киев [Рыбаков, 1984, С. 150 – 151]) – прямого продолжателя языка «Слова о полку Игореве» (1187 год, Киев). А именно позднекиевского варианта (в рамках 2‑го шахматовского восточнославянского лингвистического единства) киево-русского языка. В ряде сельских весей (как и в некоторых небольших городках) Смоленщины, Рязанщины, Суздальщины, Псковщины и Господина Великого Новгорода и в середине 13‑го столетия всё-ещё сохранялись остатки местных пост-антских диалектов (центрально-кривичского, вятичского, восточно-кривичского, ильмено-словенского, северо-кривичского – вариантов 1‑го шахматовского восточнославянского лингвистического единства).

      Хотя! И в самой Земле Ярославичей с рубежа 11‑12 вв. наметился (также на базе тогдашнего варианта русского языка) свой регионально-диссимиляционный лингвистический процесс в одном из удельных княжеств [Абакумов, 2009, С. 32 – 40, 59, 60]. А именно – в Галицком! Территорию современных Закарпатья, Прикарпатья, Лемковщины, Бойковщины и обеих Буковин в 8 – 10 вв. занимало восточнославянское племя белых хорватов. Включение в 981 – 992 гг. их племенной территории (как Прикарпатья, так и Подкарпатья) в Державу Рюриковичей привело к определённому распространению здесь элементов древнерусской культуры. Однако! На момент мадьярского завоевания территории Закарпатья (1060‑е гг.) местная ветвь белых хорватов, в целом, сохраняла свой особенный восточно-славянский диалект [см. блок-схему 1].

     Теребовлянские, галичские и перемышльские же белые хорваты (оставшиеся в структуре княжеско-дружинных ротаций между уделами Руси Рюриковичей в конце 10 – начале 12 вв.) постепенно переходили на тогдашний русский язык, принесённый из Киева «галицкими» Ростиславичами, их дружинниками и глашатаями. В течение же всего 12‑го столетия местная (хотя и киевского «разлива») династия довольно-таки прочно утвердилась в Галицком княжестве, что минимизировало его охват общерусскими удельно-княжескими и боярско-дружинными ротациями. В Прикарпатье, естественно, зародился свой лингво-диссимиляционный процесс [см. блок-схему 1]. К середине 13 века Галичина уже имела свой микро-говор. Окончательное же формирование объединённого Галицко-Волынского княжества династией Романовичей способствовало во 2‑й половине 13 века к синтезированию там своеобразного промежуточного микро-наречия. Между киево-волынским (семантико-грамматически почти неотличимым от образца текста «Слова о погибели Земли Русской») и галицким микро-вариантами тогдашнего поздне-киеворусского языка [см. блок-схемы 1,2]! Сложилось определённое их «административно-филологическое» равновесие. Постепенно этот смешанный микро-диалект широко распространился в Галичине и, особенно, на Волыни. В филологии такого рода явление (формирование на стыке 2‑х диалектов, или близкородственных языков, промежуточного наречия) именуется – койне.

       Этот «романовичский» переходный микро-говор явился предком нынешних восточнославянских западнополесского, надднестрянского и буковинского диалектов [см. блок-схему 2]. Горная же часть Прикарпатья избежала означенного смешения наречий. Туда ранее (в 12 – 1‑й половине 13 вв.) распространился говор Ростиславичей, ассимилируя местный бело-хорватский. Койне Романовичей туда не дошло. Таким образом, гуцульский, бойковский и лемковский диалекты – потомки именно старогалицкого («ростиславичского») варианта средне-киеворусской речи [см. блок-схему 2]! Однако несмотря на все перечисленные тогдашние прикарпатско-волыняцкие микро- и мини-лингвистические особенности, вплоть до середины 14 в. большая часть жителей Галицко-Волынского княжества культурно и ментально почти не отличалась от жителей других регионов Земли Ярославичей.

       Насчёт же жителей горной части Галицкого княжества сказать в этом плане что-либо трудно. Мы можем только предполагать существенное влияние на бытовые особенности пра-гуцулов, пра-бойков и пра-лемков карпо-дакийского, кельтского и иллирийского культурных субстратов. Закарпатские же «фратрии» белых хорватов, оказавшиеся под властью Венгрии, сохранили бело-хорватский ранне-восточнославянский язык (из первого шахматовского семантико-грамматического единства) и своеобразные особенности этнографического психологического склада. Прямые потомки западно-белохорватского языка – нынешние 4 подкарпато-русинских диалекта: ужанский, боржавский, южно-верховинский и мараморошский [Дзендзелівський, 1958 – 1960, С. 33—34]. Но при всём этом культурно-языковом своеобразии край сумел принять общерусский хоро- и этнонимикон. Угорская Русь и русины (руснаки), соответственно!

     Вернёмся, однако, к процессу продолжения самой первой диссимиляции ранне-киеворусской традиции на киево-суздальскую и киево-полоцкую. Причём разветвление не только диалектно-лингвистическое, но и отчасти культурное!

      В 13 веке в Земле Ярославичей зарождается (пока ещё в дружинной среде) зачаточная форма былин (окончательно оформившихся к концу 16‑го столетия). Полоцко-Минское же «княжение» (в связи с практическим отсутствием там «ротационных червеньско-нижегородских» дружинных кадров) оказалось вне территории формирования нашего основного эпоса. Это различие вовсе не означает отсутствия этнического единства (в масштабе народности) между киево-суздальцами и киево-полочанами. У нынешних великороссов, например, тоже нет единства в эпической традиции. Северо-великороссы и меньшая часть южно-великороссов практиковала в 18 – 19 вв. былинный эпос. Большая же часть южновеликоросского субэтноса к тому времени былины уже забыла. Однако никто не сомневается в единстве великорусской народности-субэтноса. Споры ведутся лишь вокруг вопроса о принадлежности к русским украинцев, галичан, гуцулов, белорусов, бойков, западно-полищуков, волыняков, лемков, центрально-полищуков, буковинцев и восточно-полищуков.

     Да и у «русичей» конца 12‑го столетия был свой более ранний (и, вполне вероятно, что единый среди всех пост-антов) эпос [Рыбаков, 1991, С. 97 – 100]. Былины тогда только начали зарождаться! Ситуация примерно такая же, как и в 16 – 17 вв., среди украинцев. Когда у них, при функционировании остатков былинного эпоса, зарождались думы.

      Наличие более старого (по сравнению с былинным!) эпоса у русских (а ещё раньше у восточнославянской группы племён!) фиксируется в том же «Слове о полку Игореве». В том месте данного шедевра, где вспоминаются «готские девы» и «Время Бусово». Этот эпос был, по-видимому, связан с деятельностью антского вождя IV века Буса (Божа) и других событий связанных с антскими и антско-готскими коллизиями [Рыбаков, 1982, С. 46]. Как и с «хиновой»-гуннами – оказавшимися «третейскими судьями» в остроготско-антском конфликте! То обстоятельство, что данный «Бусов эпос» охватывал, вероятно, различные восточнославянские племена (ещё до-киеворусского периода!) не должно смущать исследователя. Нартовский эпос, например, на Северном Кавказе охватывает хотя и близкородственные, но всё-таки различные адыгские племена: кабардинцев, «карачаевских» черкесов, убыхов, шапсугов и др. Да и не только адыгов!

     Даже если концепция восточнославянского до-былинного «бусового» эпоса и не подтвердится грядущими исследованиями, то это никак не отменяет последовательности процесса формирования древнерусской (русской) народности в 10 – середине 13 вв.

     Возвратимся теперь к этно-лингвистической стороне проблемы постепенной диссимиляции речи жителей Земли Всеславичей от языка обитателей Земли Ярославичей. К середине 14 в. ранне-старобелорусский мини-диалект был унаследован (как в виде «официоза», так и в качестве речи большинства своего населения) Великим Княжеством Литовским, Русским и Жмойским (ВКЛ). К 1362 году (времени утверждения династии Гедиминовичей в Киеве) по сравнению с концом 12 века разветвление полоцко-виленского и киево-суздальского языковых вариантов, естественно, усилилось. Старобелорусский говор уже начинал приобретать чёткие черты особого русского наречия.

      Этот мини-диалект в последней трети 14 в. вступил в Среднем Приднепровье во взаимодействие с тогдашним киево-суздальским [Абакумов, 2009, С. 32 – 47, 59].

        Социально существенно деструктизированный пост-батыевый Киев в середине 13 – 3‑й четверти 14 вв. ещё сохранял авторитет крупнейшего производителя церковной утвари и значительного ремесленного центра. Временами в Киев возвращался (из Владимира-на-Клязьме, а затем и из Москвы) русский митрополит. Среднеднепровская цивилизационная (а отсюда и лингво-авторитетная) традиция Матери Городов Русских оставалось достаточно весомой.  Но и литовско-белорусская инфильтрация в Киевскую Землю тоже была весьма мощная. Сложилось определённое «административно-филологическое» равновесие местной (киево-суздальской) и пришлой с севера (киево-полоцко-виленской) диалектных традиций. Постепенно сложился местный среднеднепровский палео-«суржик». Своего рода (на тогдашнем уровне семантико-грамматической диссимиляции!) мини-койне.

       Смешанный промежуточный киево-виленский говор постепенно стал языком значительной части населения тогдашней Киевской Земли во время княжения Владимира Ольгердовича (1362 – 1394 гг.). Палео-«суржик» постепенно «отшлифовывался» в устойчивое мини-койне как при Скиргайло Ольгердовиче (1394 – 1396 гг.), так и при последующем Киевском наместничестве (1396 – 1440 гг.). Тогдашний старобелорусский язык сам непосредственно в Южной Руси обиходным не стал, но функционировал там в качестве «старшего» официального. Киево-суздальский же русский тех лет, а это язык «Задонщины» (1380‑е гг., Москва) и «Предисловия» к «Киевской псалтыри» (Киев, 1397 г.), был в Матери Городов Русских «младшим» официальным. Последний тогда (несмотря ни на старобелорусский язык, ни на палео-«суржик») продолжал преобладать в Киеве. Как на Подоле, так и на Печерске. Сохранилась тогдашняя киево-русская речь и в северных, центрально-полесских волостях Киевского княжества.

     В период же властвования на Киевщине и в Восточной Подолии суб-династии Олельковичей (1440 – 1471 гг.) средне-днепровское русско-старобелорусское мини-койне широко распространилось на этих территориях. Палео-«суржик» там постепенно вытеснял тогдашнюю киево-суздальскую речь в лесостепной полосе Правобережной Украины, на Винничине и на Полтавщине. Процессам семантико-грамматической койнизации в указанных регионах благоприятствовало то обстоятельство, что белорусскоязычные («литвиненки») военные поселенцы 14 – 15 вв. преимущественно селились в южных районах Киевского княжества и в Подолии. В последней, как известно, определённое время правила другая княжеская ветвь Гедиминовичей. А именно Кориатовичи! И в южных волостях Киевского княжества, и на Винничине, и на Хмельниччине более интенсивным (по сравнению с Полесьем) был процесс смешения местного киево-русскоязычного и пришлого «литвино»-белорусскоязычного населения.

   Диссимиляционные и койнизационные языковые перипетии в 14 – 15 вв. углубились на Волыни, в Западном Полесье, Галичине, Центральных Карпатах и в Подкарпатье [см. блок-схемы 1,2]. В Восточном же Полесье с 14‑го столетия развернулся свой койнизационно-лингвистический процесс [см. блок-схему 2]. Разветвление 2‑го шахматовского единства приобрело в середине II тысячелетия н. э. ещё более усложнённую форму [Абакумов, 2009, С. 59, 60].

      В 1441 – 1470 гг. произошёл раскол Русской митрополии на две. Оформились собственно Киевская (в составе Константинопольского патриархата) и Московская (автокефальная) макро-епархии. До этого хронологического рубежа Русская Православная Церковь (РПЦ) широко практиковала и инструктировала  киево-суздальский язык в качестве местно-проповеднического для всех своих экклесий. Церковно-славянский же в парафиях употреблялся очень редко. Лишь для сугубо узкого озвучивания избранных евангельских цитат! Т. е., РПЦ явилась (наряду с дружинно-боярскими ротациями) одним из важнейших факторов ассимиляции русским языком местных восточнославянских диалектов. После же середины 14 века (в связи с переходом части Земли Ярославичей под сюзеренитет Гедиминовичей) Русская митрополия (в лице её приходских «батюшек») оставалась главным фактором сравнительно-языковедческого единства собственно киево-суздальской речи. Раскол же в середине 15‑го столетия нашей церковной макро-епархии на две, обусловил начало диссимиляции основной формы русского языка уже на достаточно позднем (по сравнению, естественно, с нашим современным уровнем восточно-славянской семантико-грамматической диссимиляции) этапе его единства. Таким образом, стартовало некоторое уже внутреннее великорусское лингвистическое разветвление.

      После 1458 года (утверждения в Киеве «параллельного» митрополита) развернулся процесс постепенной диссимиляции и этого хронологически недавнего варианта нашей основной речи. В рамках Московской митрополии начал оформляться свой («второй»!) вариант поздне-киевского языка, а в пределах Киевской (Константинопольского патриархата) – его киево-центральнополесский («первый»)!. За вычетом, естественно, тех епархий и приходов, где ещё до середины 15 века утвердились среди населения другие (не поздне-киеворусские) наречия 2‑го шахматовского единства (полоцко-виленское, надднестрянское, западно-полесское, буковинское, восточно-полесское, горно-карпатские) [см. блок-схемы 1, 2].

     С ликвидацией виленским правительством Киевского удельного княжества (1471 г.), новая воеводская администрация продолжала использовать старобелорусский («общелитвинский») язык в качестве «официоза». Киевляне же и жители северных волостей (по новому, по «воеводски», их переименовали в староства!) Киевщины продолжали разговаривать на пра-центральнополесском микро-варианте киево-суздальской речи. Другой же её микро-вариант начал диссимилироваться в Великом княжестве Московском, собравшим к 2‑й четверти 16 века всю «не-литовскую» Русь.

        Палео-«суржик» тогда доминировал в центральных и южных староствах Киевского воеводства ВКЛ. Как и в Брацлавском воеводстве (на Винничине)! Это старобелорусско-русское мини-койне сохранялось, в значительной степени, из-за продолжавшейся конкуренции в Киевском и Брацлавском воеводствах 2‑х «официозных» литературно-деловых форм: полоцко-виленской и местного («первого») микро-варианта киево-суздальской. Последняя (иначе – подоло-печерско-центральнополесская) постепенно всё более на означенных выше территориях уступала (хотя и не в самой Матери Городов Русских!) столичному (виленскому) языку. В качестве, естественно, официального! В условиях такой «дву-официозности» выигрывал «народный» пра-украинский палео-«суржик». Полоцко-виленский и киево-центральнополесский деловые языки, конкурируя в Киевском и Брацлавском воеводствах между собой, «оставляли место» среди широких слоёв местного населения для функционирования среди них киево-старобелорусского койне в качестве «народного языка».

     Известно ведь, что при наличии двух «официозов», народные языки и диалекты (наречия «низов») имеют свойство выживать, а не ассимилироваться [Хакулинен, 1953, С. 63 – 66]. Тем паче, что в последней трети 16‑го столетия в Киеве появляется ещё один официальный язык – польский. В связи с образованием в 1569 году Речи-Посполитой! ВКЛ тогда было фактически инкорпорировано в Польшу (Корону Польскую!). К последней же непосредственно были присоединены Киевское, Волынское, Подляшское и Брацлавское воеводства.

      Среди этнологов-аматоров достаточно популярно мнение о том, что украинский язык – «результат» промежуточного польско-древнерусского говора [Железный, 1998]. Т. е., согласно данным представлениям, украинская речь – лехито-восточнославянское койне.

     Действительно украинский язык – койне! Однако его происхождение носит более сложный и иной (чем это высказывают вышеозначенные любители!) характер [Абакумов, 2009, С. 8 – 12]. Промежуточный койнизированный диалект может сформироваться лишь на стыке 2‑х близкородственных наречий. С уровнем семантико-грамматического родства не более 1200 лет! В 16‑17 вв. (когда данный койнизационный процесс, по мнению такого рода «этнологов», мог происходить!) польский и древнерусский языки уже имели по данным сравнительного языкознания почти двухтысячелетнюю сравнительно-языковедческую (глотто-хронологическую, грамматико-семантическую) разветвлённость [Бернштейн, 1961, С. 26 – 31]. Т. е. – поздний праславянский язык начал распадаться на пра-польско-чешско-словацкий и пра-русско-украиско-белорусский диалекты где-то ещё во 2‑м веке до н. э.]. При такой существенной степени удалённости лингвистического родства формирование койне уже невозможно. Классики же немецкой филологии (В. Гумбольт, братья Гримм, А. Шлейхер, М. Фасмер) чётко идентифицировали польскую и украинскую речь с разными языковыми подгруппам. Первую они определили в западную ветвь славянства. Вторую же – в восточную (пост-антскую по А. А. Шахматову). Вместе с белорусскими, великорусскими и разнообразными русинскими наречиями [см. блок-схемы 1 – 3]!

      Грамматико-семантические (сравнительно-языковедческие) различия польского языка (и его диалектов) с восточнославянскими «языками-диалектами» сейчас порядка 2.200 лет. В 1600‑м году это различие насчитывало 18 столетий.  Появление «суржика» (койне) при таком уровне глотто-хронологической удалённости уже немыслимо.  Критический предел возможности формирования, повторяю, промежуточного диалекта – порядка 1.200 лет сравнительно-языковедческого (грамматико-семантического, глотто-хронологического) родства между «суржикотворящими» наречиями. Что и подтверждается нынешним отсутствием каких-либо белорусско-польских (а белорусско-великорусское койне существует – «трясянка»), западнополесско-польских, волыняцко-польских, надднестряно-польских, лемковско-польских, бойковско-польских и гуцульско-польских «суржиков».

       Даже если и предположить невозможное (что древнерусский и польский всё-таки когда-то сформировали своё койне – якобы Мову Соловьиную), то классики-языковеды выделили бы, естественно, 4‑ю славянскую подгруппу – промежуточную западнославяно-восточнославянскую (в которую украинская лингвистическая форма бы и входила). Аналогично вышерассмотренному современному немецкому литературному языку, занявшему переходную грамматико-семантическую нишу – средненемецко-верхненемецкую (т. е. франко-швабскую или, иначе, иствевоно-герминонскую). Образовав, т. о., 4‑ю (помимо 3‑х древних: ингвевонской, иствевонской и герминонской) инфра-группу западногерманской подгруппы языков. Сложилась же основа пра-лютеровского койне достаточно давно (где-то между 3‑м и 6‑м  вв. н. э.), когда франки и алеманны были лингвистически достаточно близки (700 – 1000 лет глотто-хронологического родства) [Жирмунский, 1948, С. 44 – 46].

      Избыточное же (по сравнению с большинством прочих восточных славян) количество полонизмов (и латино-полонизмов, и германо-полонизмов, и мораво-полонизмов, и «чистых» полонизмов) не достигает в украинском языке и тысячи лексем. И это при том, что словарный фонд не является решающим определителем идентификации конкретного языка. В современном английском языке наличествует 60% слов французского, а в корейском – 80% терминологии китайского происхождения. Но грамматически они не принадлежат ни к романской, ни к сино-тибетской общностям. Первый из них германский, а второй, соответственно, алтайский языки.

     В период Смутного Времени (1605 – 1618 гг.) Речь-Посполитая присоединила к себе ещё ряд русских территорий. В Корону Польскую была включена юго-западная часть Чернигово-Северщины. Это обстоятельство (как и активные военные действия, грабежи и насилия на означенной территории) вызвало массовую миграцию из данного региона сельского населения на Самарскую Луку. Мещанство же самого Чернигова, Новгорода-Северского и Нежина было «пощажено от разорения» командующим «речь-посполитским» воинством, киевским подкоморием – Самойлом Горностаем. Согласно актам о капитуляциях означенных городов, подписанных (в 1611 году) этим православным магнатом-русином!

       Существенно обезлюдевшие сельские веси юго-запада Чернигово-Северщины были освоены восточно-полищуками (со стороны Любеча) и украинцами (со стороны Прилук). Чернигов же, Новгород-Северский и, в меньшей степени, Нежин – сохранили великорусско-язычное население. Эти горожане, однако, были носителями не «первого» (как киевляне и центрально-полищуки!), а «второго» (московского) варианта киево-суздальского диалекта.

       К 1654 г. основным «официозом» Гетманщины З.‑Б. Хмельницкого оставался старобелорусский полоцко-виленский (наследие Великого Княжества Литовского!) литературно-деловой язык. «Простый люд» же территории будущей Украины (за вычетом населённых тогда ногайцами степных районов) разговаривал в ту эпоху на других восточнославянских диалектах:  неополтавско-черкасском (потомке палео-«суржика»), надднестрянском, гуцульском, волыняцком, западно-полесском, лемковском, буковинском, бойковском, восточно-полесском, закарпатском (подкарпато-русинском), а также и на киево-суздальском (великорусском) языке. Последний, кстати, к тому времени годы и сам уже, как показано выше, слегка диссимилировался. Его московский вариант на момент Переяславской Рады охватывал примерно третью часть жителей сёл Слобожанщины (которая тогда входила в состав Русского Царства), а также Черниговское и Новгород-Северское мещанства. Другое же наречие (подоло-печерское!) тогдашнего великорусского языка охватывало тогда Киев и Центральное Полесье. Да и продолжал этот киево-центральнополесский микро-диалект использоваться (наряду со старобелорусским, церковнославянским и польским) в качестве письменного.

      Часть документов и публикаций на Украине в 16 – 17 вв. были написаны в Матери Городов Русских местным (подоло-печерским) вариантом великорусского диалекта. В Киеве периода Хмельниччины и Руины фигурировало, естественно, и неополтавско-черкасское (собственно украинское!) койне. Слышно же его тогда было и на киевских рынках. Среди приезжих из более южных, юго-восточных и юго-западных «полков» (новых тогдашних административных единиц, введённых вместо староств в 1649 году на Гетманщине)! Однако, когда в январе 1649 года Богдан Хмельницкий торжественно въезжал в Мать Городов Русских, встречавшие его «спудеи» Киево-Братской коллегии произносили хвалебные речи на местном варианте тогдашнего великорусского наречия [Яковенко, 1997, С. 211 – 212]. Язык этих панегириков (торжественная форма подоло-печерского, иначе – «славено-русский»!) семантико-грамматически мало чем отличался от языка текстов поздних редакций (1620‑е – 1640‑е гг.) ростовской (Ростова Великого!) «Повести о Ерше Ершовиче, сыне Щетинникове». И даже от несколько более позднего (1670 г.) «Жития протопопа Аввакума, написанного им самим».

     Т. н. «славено-русский» язык 17‑го столетия, хотя и был перенасыщен церковно-славянской терминологией, но семантико-грамматически был идентичен речи тогдашних киевлян. В данном же аспекте, кроме того, отличия «славено-русского» от старобелорусского «старшего официоза» и неополтавско-черкасского народного койне были более существенны, чем такого рода отличия от московского варианта киево-суздальского наречия.

      В 1654 г. в Верхнем Киеве расселились стрельцы и другие «воинские люди», приведённые «ближним боярином» В. В. Бутурлиным. Они разговаривали на московском (аввакумовском) варианте киево-суздальского диалекта, который тогда был (как показано выше!) весьма близок к «славено-русскому» наречию обитателей Подола и Печерска. Оба микро-диалекта вступили в последней трети 17 века на территории Матери Городов Русских в языковой союз. Сложилось своеобразное новое киевское микро-койне. Т. е., промежуточный (между языком «Жития протопопа Аввакума» и «славено-русской» речью тогдашних киевлян-подолян) – третий вариант тогдашнего великорусского диалекта.

       Центральное же Полесье, оставшееся по Андрусовскому перемирию (1669 г.) за Польшей, продолжало лингвистически развиваться самостоятельно. Уже отдельно от языкового процесса в Киеве! Современным потомком означенной линии лингвистической диссимиляции является нынешний центрально-полесский диалект [Абакумов, 2009, С. 38 – 39], семантико-грамматически более близкий к великорусскому, чем к украинскому (неополтавско-черкассому), белорусскому, надднестрянскому, восточно-полесскому и другим восточно-славянским наречиям [см. блок-схемы 1 – 3].

      Официальным языком Гетманщины середины 17‑го – 1‑й четверти 18‑го столетий оставался старобелорусский, но постепенно его вытеснял киево-русский, который тогда функционировал в 3‑х его тогдашних микро-формах: подоло-печерской, «московской» и промежуточным между ними нео-микро-койне [см. блок-схему 3]. «Первый» из перечисленных вариантов постепенно вышел в Киеве из употребления еще до середины Века Просвещения. Хотя и продолжился за пределами этого города в форме центрально-полесского наречия [см. блок-схему 3]. Подоло-«стрелецкая» же («третья»!) мини-форма великорусского языка, наоборот, утвердилась в Гетманщине (оставшейся к тому времени лишь на Левобережной Украине и в Киево-Васильковском правобережном «пятачке»!) в качестве «официоза» уже ко времени правления Данилы Апостола (1727 – 1734 гг.). «Московский» же мини-вариант великорусского языка употреблялся на Украине преимущественно в среде приезжего из Москвы и Санкт-Петербурга чиновничества и в расположенных на Гетманщине и в Слобожанщине частях и соединениях Русской Армии. Как и (по-прежнему!) среди Черниговского и Новгород-Северского мещанства! Церковно-славянский язык изредка употреблялся в документах «высокого духовенства».

       Неополтавско-черкасское (собственнно-украинское) же бесписьменное койне («стимулируемое» продолжавшимся отсутствием на Украине единого «официоза») функционировало среди широких слоёв крестьянства и мещанства южных и центральных «полков» Гетманщины [см. блок-схему 1]. Как и в большинстве сёл и городов Слобожанщины! Этот язык употреблялся в быту, в устно-командном обиходе сотенного уровня, в фольклоре, в песнях (творчество Маруси Чурай и пр.), в зарождающемся новом эпосе (думы). Образцы украинских песен в 16 – 18 вв. иногда попадали (в качестве стихотворных «анклавов») в старобелорусские, польские, великорусские и чешские тексты.

      Постепенная культурная модернизация верхушки Русского Царства в конце 17‑го – начале 18‑го столетий потребовала разного рода специалистов. В том числе и специалистов-филологов и прочих гуманитариев. В этом большую роль для Москвы и Санкт-Петербурга сыграла Украина с Киево-Могилянской академией и её выпускниками. Особое значение имела публицистическая деятельность Феофана Прокоповича в Великороссии с 1716‑го и по 1736 годы. Киевская «стрелецко»-печерская («третья») великорусская лингвистическая форма (с существенным «разбавлением» в ней церковно-славянской лексики) усилиями киево-могилянцев распространилась в московской Славяно-Греко-Латинской академии, в других учебных заведениях Русского Царства – Российской Империи. Это киево-московское мини-койне стало своеобразной литературной и художественно-публицистической нормой Великороссии [см. блок-схему 3]. Сама же московская («вторая»!) форма великорусского диалекта доминировала в деловой сфере империи, в её чиновничьей документации и (с разнообразными фонетическими отличиями от «официоза») среди широких слоёв великорусского населения [см. блок-схему 3].

      «Третья» (промежуточная киево-московская – прокоповичская!) форма русского литературного языка характерна для российской литературы последних двух третей 18 века [Державин, 1981]. Как для поэзии (В. К. Тредиаковский, М. В. Ломоносов, Г. С. Сковорода, А. П. Сумароков, Г. Р. Державин, И. А. Крылов и др.), так и для прозы (Я. П. Козельский, А. Н. Радищев, Н. И. Новиков, …)! «Вторая» же (собственно московский вариант) – достигла эффектной выразительности в указах, рескриптах, наказах Екатерины Великой и (в значительной степени) в документации её чиновничьего аппарата. В личной же переписке и в своих литературных произведениях бывшая ангальт-цербстская принцесса более склонялась к прокоповичско-державинскому варианту великорусского диалекта.

     В 1‑ю четверть следующего столетия эта форма русского языка продолжала функционировать в литературе. Углубили своё творчество Г. Р. Державин и И. А. Крылов. Эффектно развернул свою публицистику А. С. Шишков. Писали на киево-московском мини-койне А. А. Шаховской, А. Х. Востоков, П. А. Катенин, В. К. Кюхельбекер и другие т. н. шишковисты. Карамзинисты (Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков, П. А. Вяземский и др.) сумели собственно московский (аввакумовско-екатерининский) вариант киево-суздальского макро-диалекта «раскрутить» в отечественную литературу. Окончательную же победу этой формы русского языка над киево-московским (прокоповичско-ломоносовским) мини-койне в дальнейшем развитии русской словесности осуществило творчество А. С. Пушкина в поэзии и Н. В. Гоголя в прозе. В бытовом обиходе «аввакумовская» речь утвердилась в Великороссии, как показано выше, гораздо раньше периода карамзинистско-шишковистских дискуссий.

    Вот образчик фразы, обращённой санкт-петербургским генерал-губернатором к наследнику-цесаревичу Александру Павловичу 24 марта 1801 года на прокоповичско-державинском литературном микро-диалекте: «Полноте ребячиться, ступайте царствовать, покажитесь гвардии!». Известно, что Петер-Людвиг фон дер Пален, служа большую часть последней трети 18 века в русской лейб-гвардии, совершенствовал тогда там свой русский язык по одам Г. Р. Державина. В среде же карамзинистов эту фразу позднее «перевели» на аввакумовско-пушкинскую форму: «Хватит ребячиться, идите царствовать, покажитесь гвардии!». Оба литературно-деловых варианта, как видно, едва (если абстрагироваться от лексических метаморфоз) различается семантико-грамматически. И то лишь в самом начале фразы!

    В Киеве же к концу XIX века пушкинско-гоголевский вариант великорусского языка вытеснил его местную прокоповичскую форму и на обиходном уровне [см. блок-схему 3].

      А как же неополтавско-черкасское койне? Этот язык (достигший к рубежу 18‑19 столетий макро-диалектного уровня семантико-грамматических различий как с перечисленными тремя формами великорусского, так и с белорусским, и с надднестрянским, и с рядом других восточнославянских наречий!) в 1798 году впервые получил свою литературную обработку («Энеида» И. П. Котляревского). А более чем через столетие – и деловую! Украинские же писатели XIXXX веков использовали в своих произведениях как старокиевско-неомосковский, так и ново-полтавский литературные языки.

        В течение 20 столетия на Украине усилился (за счёт других восточно-славянских наречий!) как неополтавско-черкасский, так и в значительной степени восстановил свои прежние позиции старокиевско-великорусский диалект.

                            __________________________________________________

      Развитие восточного славянства и последующего русского этногенеза (и лингвогенеза!) представляется в следующей последовательности.

         1) 2 – нач. 7 вв. н. э.

    Функционирование антского племенного союза, ядро носителей которого разговаривало (во 2 в. н. э.) на своём микро-диалекте поздне-праславянского языка. Территориальное расширение антов в VVI вв. н. э. Постепенная ассимиляция антами ряда иных (балтских, скифо-сарматских, гото-гепидских) этнических групп. Усиление диссимиляционных различий антского говора (вплоть до уровня диалекта) от прочих поздне-праславянских наречий.

           «Первое шахматовское» восточнославянское лингвистическое единство.

         2) 7 – 11 вв. н. э.

    Распад антского племенного союза. Начало диссимиляции восточно-славянского диалекта (семантико-грамматически к 11 в. – уже языка!) на племенные наречия:  полянское, росское, уличское, северянское, ильмено-словенское, бело-хорватское и др. [см. блок-схему 1].  К этому периоду можно отнести начало лингвогенеза группы наречий подкарпатских русинов. В качестве продолжения говора белых хорватов! Как и наречия ранних новгородских берестяных грамот, которое и было потомком речи ильменских словен.

       Ассимиляция пост-антами ряда балтских, западно-славянских и финских племенных групп.

        3) 9 – 10 вв. н. э.

    Зарождение и развитие Киевской Руси. Формирование киевской административно-командно-глашатайской языковой формы, базирующейся на племенном говоре росов (русов, руси). Это пост-антское (среди прочих) племя – не было первоначально идентично ни полянам, ни уличам. На что однозначно указывает во 2‑й четв. IX в. «Баварский Географ» [Назаренко, 1993, С. 15, 41, 42]).

       «Второе шахматовское» восточнославянское лингвистическое единство.

   Распространение росского наречия в Полянском, Уличском и Северянском племенных княжествах (в процессе расселения там росов) в период Русского Каганата (800‑е – 840‑е гг.), Первого Великого Киево-Русского Княжества  (940‑е – 970‑е гг.) и его (970‑е – 980‑е гг.) «осколков» (Росо-Киево-Полянского княжества поздних Аскольда и Дира,  Росо-Уличского княжества, Росо-Северянского княжества местного, росского или «россифицированого», «светлого» князя Чёрного). Усиление позиций росского мини-диалекта во Втором Великом Киево-Русском Княжестве Олега Вещего и Рюриковичей (в т. ч. и в Северском «светлом княжении» наследников Чёрного). Появление носителей росского наречия в северных восточнославянских землях (после объединения в 880‑х – 900‑х гг. Олегом Вещим «Рюриковой державы» с «осколками» Первого Киево-Русского Великого Княжества).

      Преобладание к концу 10 в. росского мини-диалекта в Полянской Земле, а к сер. 11 в. и в городах Поросья и Северянщины. (Все вместе – т. н. Внутренняя Русь).

 

       4) Кон. 10 – 12 вв. н. э.

     Распространение киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в центрах удельных княжений Руси. Постепенное слияние восточно-славянских племён в единую народность.

       Доминирование собственно русского наречия в большей части Киевского и Чернигово-Северского (с нач. 12 в.) княжеств.

 

       5) 11 – 14 вв. н. э.

    Начало диссимиляция в княжениях Всеславичей и Гедиминовичей полоцко-минско-виленского варианта киевской административно-командно-глашатайской языковой формы. При продолжении ассимиляции ею западно-кривичского и дреговичского диалектов.

     Процесс белорусского лингвогенеза.

       6) 12 – сер. 13 вв. н. э.

    Микро-диссимиляция перемышльско-галицкого (старо-галицкого) варианта киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в княжениях Галицких Ростиславичей (и их ближайших преемников).

         Начало гуцульско-лемковско-бойковского лингвогенеза.

       7) 3‑я четв. 12 – сер. 13 вв. н. э.

    Микро-диссимиляция старо-волынского варианта киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в княжениях Волынских Изяславичей

       8) 11 – 2‑я пол. 13 вв. н. э.

    Расширение распространённости основного варианта киевской административно-командно-глашатайской (киево-русской) языковой формы в княжениях Смоленской, Муромо-Рязанской, Владимиро-Суздальской и Псково-Новгородской  земель. Универсальность этого наречия сохранялась в связи с частой ротацией боярско-дружинных кадров (как и централизованная унификаторская местно-проповедническая практика Русской Православной Церкви!) во всём пространстве между Межибожьем и Белоозером.

       9) Сер. 13 – сер. 14 вв. н. э.

    Формирование старогалицкого-староволынского микро-койне Галицко-Волынского княжества Романовичей (и их ближайших преемников).

      Начало западнополищуцко-новогалицко-буковинского лингвогенеза.

       10) Кон. 13 – сер. 16 вв. н. э.

    Полное вытеснение киево-русской основной языковой формой остатков вятичских, северных северянских, кривичских и ильмено-словенских наречий.

       11) Сер. 14 – кон. 15 вв. н. э.

    Расселение старобелорусскоязычных боярско-дружинных и пр. служилых кадров Великого Княжества Литовского на Волыни, Подолии, в Центральном Поднепровье и (неравномерно) на Северянщине. Формирование старобелорусско-нововолынского мини-койне. Начало волыняцкого лингвогенеза. Складывание ряда старобелорусско-киеворусских промежуточных языковых форм. Старт украинского и восточно-полищуцкого лингвогенезов.

       12) Сер. 14 – нач. 16 вв. н. э.

    Включение юго-восточной части Галицкого княжества в состав Молдавии (сер. 14 в.). Начало постепенной диссимиляции буковинского диалекта от надднестрянского (ново-галицкого).

       13) Сер. 15 – 16 вв. н. э.

    Раскол РПЦ на 2 митрополии. Начало диссимиляции киево-русской языковой формы на киево-центральнополищуцкую и великорусскую (в пределах последней продолжались масштабные ротациии боярско-дворянских кадров).

      Старт центрально-полищуцкого и московско-великорусского лингвогенезов.

       14) Сер. 16 – нач. 21 вв. н. э.

    Широкое распространение (в процессе миграций) в различных районах Сев. Евразии великорусской и (в меньшей степени) украинской языковых форм (порой при взаимной чересполосице).

       15) 1618 – 1648 гг.

    Вытеснение из ряда районов Чернигово-Северщины киево-русской основной языковой формы (её московско-великорусского варианта) украинским и восточно-полесским диалектами. Это было результатом этнических чисток данных волостей в ходе Смутного Времени войсками Речи Посполитой (отрядами С. Горностая, армией П. Сагайдачного и пр.), осуществлённых ими против южных брянско-камаринцев.

 

       16) 1654 год – нач. 18 века.

    Формирование в Киеве переходного микро-койне между речью жителей Подола и говором поселившихся в Верхнем Киеве великорусских стрельцов. Складывание третьей («прокоповичской») формы тогдашнего киево-русского языка. Промежуточной между языком «Жития протопопа Аввакума» и текстом панегириков киевских спудеев, адресованных к З.‑Б. Хмельницкому в декабре 1648 г.

       17) 18 – нач. 19 вв.

     Сосуществование в Российской Империи 2‑х близкородственных русских языковых форм: «прокоповичско-ломоносовской» и «аввакумовско-екатерининской». Первая из них преобладала в публицистике и литературе, вторая (собственно киево-московская) в деловой и административной сфере.

 

       18) 1‑я треть 19 в.

     Вытеснение ломоносовско-державинского мини-диалекта – аввакумовско-карамзинистским (киево-московским) в литературе и публицистике.

       19) Сер. 19 – нач. 20 вв.

     Постепенный переход основного населения Матери Городов Русских с киево-прокоповичского («стрелецко»-подольского) на киево-московский (аввакумовско-пушкинский) мини-диалект.

       20) Сер. 20 – нач. 21 в. н. э.

    Постепенное вытеснение украинской языковой формой (одним из киеворусско-старобелорусских койне) лемковского, бойковского, гуцульского, буковинского, волыняцкого и новогалицкого (надднестрянского)  диалектов.

     Отличие последнего о котляревско-шевченковской формы можно чётко проиллюстрировать, вчитавшись во львовский перевод (последней четверти 19 века!) текста гимна Австро-Венгерской империи. Приведём также для сравнения украинский и русский варианты этого текста.

 

 Надднестрянский язык.            Украинский язык.                      Киево-великорусский язык.

 

Боже, буди покровитель        Боже, будь Ти оборонцем              Боже, будь Ты покровитель

Цісарю, Його краям!                   цісарю, його краям!                              цесарю, его краям!

Кріпкий вірою правитель,           Міцний вірою правитель,                     Крепкий верою правитель,

Мудро хай проводить нам!          мудро хай керує нам!                        мудро пусть повелевает нам!


Прадідну Його корону                  Його прадідну корону
                          Прадедов его корону

Боронімо від ворога!                    захищаймо від врага!                           Защищаем от врага!

Тісно із Габсбурґів троном           Міцно із Габсбурґським троном           Прочно из Габсбургским троном

Сплелась Австрії судьба!             доля Австрії сплелась!                         слилась Австрии судьба!

 

     Впечатление от сравнения этих 3‑х восточнославянских переводных текстов наглядно иллюстрирует как семантико-грамматическую, так и лексическую их равноудалённость между собой в хронологических рамках сравнительного языкознания.

 

     Подкарпаторусинские же (ужанский, боржавский, южно-верховинский, мараморошский) диалекты и ныне продолжают функционировать в объёме своих прежних населённых пунктах, но в условиях (в зависимости от конкретной местности!) или подкарпаторусинско-великорусского, или подкарпаторусинско-украинского, или подкарпаторусинско-венгерского двуязычия.

                      __________________________________________________

       Русская народность базово сформировалась к концу 12 века. Её тогда собой представляли как носители киево-русского языка, так те «русичи», которые ещё сохраняли остатки своих региональных (древлянских, белохорватских, кривичских, ильмено-словенских, радимичских, вятичских и др.) восточнославянских диалектов, но осознавали они себя уже в качестве русских, а не кривичей, словен, радимичей, волынян, древлян, вятичей или иных пост-антов. В 13‑м столетии унификация остатков восточнославянского самоощущения в русское этническое самосознание усилилась. Русский язык ещё более распространился по удельным городам и весям.

     В 14 веке началась диссимиляция русской народности на собственно-русскую и белорусскую («литвинскую») ветви. Оформляется (на базе полоцко-виленского варианта раннего киево-русского же!) старо-белорусский диалект.

      Это западно-русское наречие вступает во взаимодействие с основной русской лингвистической формой на территории южной (большей!) половины тогдашнего Киевского княжества и в Восточной Подолии. Складывается промежуточный говор – мини-койне. Этот процесс происходил с конца 14‑го и до начала 16‑го столетий. Что и явилось лингвистической базой украинских лингвогенеза и этногенеза.

     Собственно русский язык с середины 15 века и сам начинает диссимилироваться, что и привело к функционированию в 18 веке 3‑х его мини-форм: прокоповичско-ломоносовско-державинской, центрально-полесской и киево-московской (аввакумовско-екатерининско-пушкинско-гоголевской). Первая из них вышла из употребления ещё в 19‑м столетии. Центрально-полесский диалект к настоящему времени (и не без фактора чернобыльской радиоактивной катастрофы!) почти ассимилирован украинской и киево-московской лингвистическими формами. Последняя же (из перечисленных) доминирует в Российской Федерации, а также имеет достаточно сильные позиции в Белоруссии и на Украине (своей родине!).

     Позднесредневековые киевляне в основной своей массе избежали (характерной для соседних к ним с юга волостей) койнизации в 14 – 16 вв. старобелорусского и великорусского мини-диалектов. Однако с середины XV столетия в Матери Городов Русских начинает диссимилироваться свой особый лингвистический (великорусский же!) вариант. К концу 17 века различия между киевским и московским великорусскими микро-диалектами в процессе диссимиляции обозначились, но они оставались тогда гораздо менее значительными, чем у первого из названных как со старобелорусским диалектом, так и с пока ещё бесписьменным полтавско-черкасским (украинским) койне. Однако, хотя лингвистически речь простого киевлянина в 1654 году была ближе к говору московского стрельца, чем к языку чигиринского казака; ментально означенный житель Матери Городов Русских себя осознавал (в связи с традициями ВКЛ, русской части Короны Польской и Гетманщины) ближе к чигиринцу, чем к москвичу.

                                  _________________________________________

      Русский народ функционирует в качестве последовательного этнического организма с конца 12 века н. э. Колыбелью его являются Киев и т. н. Внутренняя Русь. Последняя охватывала территорию нынешних Черниговской, Сумской, Брянской, Курской, Орловской и Белгородской областей. Большую часть Киевской, Черкасской, Тульской и Калужской областей. Как и части Полтавской, Гомельской, Липецкой и Воронежской областей.

     Сохранились ли в составе русского народа украинская, восточно-полесская, белорусская, центрально-полесская, надднестрянская, буковинская, гуцульская, бойковская, лемковская, волыняцкая и западно-полесская этнографические группы? А тем более мараморошская, свалявская, южно-верховинская и ужанская? Это перечень проблемных вопросов остаётся дискуссионным. Каждый из них зависят не только от добросовестности научных изысканий, но и от конкретных (порой долговременных) политических шагов.

                                            ____________________________

      Среднее Приднепровье и долина Десны – родина не только русского языка, но и велико-русской ментальности как таковой, т. е. место формирования психологического склада русских – русского характера. Киев – колыбель Руси, русского языка и русского народа.







Литература:

 

1.  Абакумов А. В.  Галицкие и курские корни автора «Слова о полку Игореве»//  Ренессанс. – К., 2005. №3. – С. 92–100.

2.  Абакумов А. В.  Закарпатский славянский 1.5-тысячелетний этнокультурный микрорегион в лингво-археологическом аспекте// Археологические микрорайоны Северной Евразии. — Омск, 2004. — С. 59.

3.  Абакумов А. В.  Киев – родина русского языка. – К., 2009.

4.  Абакумов А. В.  4 пращура Руси (тетрагенез восточного славянства). – К., 2013.

5.  Державин Г. Р.  Стихотворения. – Ленинград, 1981.

6.  Бернштейн С. Б.  Очерк сравнительной грамматики славянских языков. Введение. – М., 1961

7.  Дзендзелівський Й. О.  Лінгвістичний атлас українських народних говорів Закарпатської області УРСР. Ч 1 — 2. — Ужгород, 1958 — 1960.

8.  Железный А. И.  «История происхождения  русско-украинского двуязычия. — К., 1998.

9. Жирмунский В. М.  История немецкого языка. — М., 1948.

10. Зализняк А. А.  Древненовгородский диалект. 2‑е изд. – М., 2004.

11. Крысько В. Б.  Древний новгородский диалект на общеславянском фоне// Вопросы языкознания. – M., 1998. №3. — С. 74–93.

12. Милов Л. В.  Ruzzi «Баварского географа» и так называеиые «русичи» // Отечественная история. – М., 2000. №1. С. 94–100.

13. Мусорин А. Ю.  Из наблюдений над лексикой русинского языка// Актуальные проблемы словообразования и лексикологии. – Вып. Х. – Новосибирск, 2007. – С. 332–336.

14. Назаренко А. В.  Немецкие латиноязычные источники IX-XI веков.  М., 1993.

15. Романов Б. А.  Люди и нравы Древней Руси. – М. – Л., 1966.

16. Рыбаков Б. А.  Из истории культуры Древней Руси. – М., 1984.

17. Рыбаков Б. А.  Киевская Русь и русские княжества. – М., 1982.

18. Рыбаков Б. А.  Пётр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве». – М., 1991.

19. Толочко П. П.  Древняя Русь (Очерки социально-политической истории). – К., 1987.

20Хакулинен Л.  Развитие и структура финского языка. Ч. 1. – М., 1953.

21. Шахматов А. А.  Древнейшие судьбы русского племени. – Пг., 1919.

22. Шахматов А. А.  Очерк древнейшего периода истории русского языка. – Пг., 1915.

23. Яковенко Н. Н.  Нарис історії України з найдавніших часів до кінця XVIII ст. – К., 1997.

24. Янин В. Л.  Новгородские акты XII  XV вв. Хронологический комментарий. — М., 1991.


Comments