4. БАЛТСКИЕ КОРНИ[Полiський асп. балтослов`янщини//Ономастика Полiсся. - К. - 1999, с. 146 - 150; Летто-литовський етн. "плацдарм" Великої Слов`яеської колонізації Балкан VI ст.// Slavica та baltica в ономастиці України. - К. - 1999, с. 42 -- 48, 54, 55]

В одной из предыдущих глав (во 2-й) мы расстались с древнебалтскими племенами, представленными в тот период (2-я четв. I тыс. до н. э.) четырьмя этнополитическими группами. Геродот (несколько позднее) зафиксировал 3 из них 217. Это невры (милоградская культура 218), андрофаги (днепро-двинский археологический комплекс той эпохи 219) и меланхлены. Последние идентифицируются многими исследователями с юхновской культурой бассейна Десны и верхней Оки 220. Четвертая из наличных (тогда) балтских групп оказалась достаточно удалённой от поля зрения великого галикарнасца и отразилась, возможно, в полумифической информации о каких-то “змеях” 221 — северных противников полесских невров. Данный район (центральная Белоруссия и юго-восточная Литва) в Геродотову эпоху (и много позднее) археологически представляла культура штрихованной керамики. Её племена (уже в I тыс. н. э.) расселяются западнее, на территорию современной Гродненщины, а также принеманской Литвы, крайнего сев.-вост. Польши и в Калининградской области.

В этих районах “штриховики” ассимилируют часть более раннего остаточного “северо-иллирийского” населения позднелужицкой культуры западнобалтских курганов 222. Результат данного этногенеза и был зафиксирован относительно конца I тыс. н. э. Нестором Летописцем в виде прусских и ятважских племён. Последние же, ретроспективно, и аргументируют лингвистическое “прародительство” для этих двух народов именно носителей культуры штрихованной керамики. Тем более, что ряд исследователей предполагает ближайшее языковое родство ятвагов именно с пруссами 223.

Оставшиеся же на прежней “штрихокерамической” территории население во 2-й пол. I тыс. н. э. вступило в активное взаимодействие с летто-литовскими и древнейшими восточнославянскими племенами. Среди последних к началу уже следующего тысячелетия наиболее интенсивно впитали в себя восточно-“пруссо-ятважский” компонент, по-видимому, дреговичи. В 11 — 13 вв. к данному процессу ассимиляции данной исследуемой нами балтской группы активно подключилось древнерусское население Полоцко-Витебской земли и Волыни. Последняя особенно “опекала” в этом плане значительную часть ятвагов 224.

Разгром к концу 13-го столетия тевтонскими рыцарями пруссов вызвал массовую эмиграцию последних на Русь 225. Особенно плотно эти беженцы заселили Гродненское удельное княжество 226. Причём в такой степени, что сделали его на нек. время для соседей “прусским”. Однако, в течение следующего XIV в. балтское большинство Гродненщины обрусело, cохранив, правда, у себя (особенно среди своей прусско-беженской части) языческие верования 227. Последнее же обстоятельство особенно благоприятствовало окатоличеванию северо-запада Белоруссии правительствами Ягайло и Витовта в кон. 14-го — нач. 15-го столетий 228. В остальных “русскоязычных” землях Великого Княжества Литовского к тому времени уже прочно утвердилось православие. Так что современные белорусы-католики Гродненщины, в основной своей массе, наиболее прямые наследники пруссо-ятважской этнологической традиции. Однако это наследие принадлежит (хотя и в меньшей степени) и другим восточным славянам.

Прусский беженский вал кон. XIII в. (в связи с длительной карательной войной войной Тевтонского ордена) захлестнул различные русские княжества, достигнув, в том числе, и Москвы. В нач. 14-го столетия дружины князя Юрия Даниловича и его бояр пополнились целым рядом новых воинов.

Впоследствии многие знатные роды Великого Московского княжества (а затем и Русского государства) гордились своим происхождением из “прус” 229. К этой же категории боярства восходит и династия Романовых 230.

Нет никакого основания у “ландсбергистской общественности” современной Литвы претендовать на северо-восточные земли древних пруссов. Большая часть потомков последних влилась, в конечном счёте, в различные группы восточных славян. Этническая же основа гродненских белорусов вообще прусская. Претензии Литвы на Калининград были бы сравнимы с аналогичными действиями кельтской Ирландии по отношению к Парижу (если бы таковые были), романизированные обитатели которого всё-таки “кровные” потомки кельтов-галлов. И даже ещё более неубедительными !

“Удалённость” родства летто-литовцев с пруссо-ятвагами почти такая же как у последних со славянами [см. блок-схему 2].

А как геродотовы невры ? Племена милоградской археологической культуры в значительной степени в кон. I тыс. до н. э. и окончательно в 1-й четверти I тыс. н. э. были ассимилированы соседями 231, главным образом непосредственными предками восточных славян. При последующем рассмотрении генезиса последних мы подробнее рассмотрим неврскую проблему. Но что же обусловливает балтский (хотя и специфичный) характер носителей милоградской культуры ?

О. Н. Трубачёв и ряд других лингвистов обнаружили в полесской географической зоне несколько различных групп гидронимов (названий рек и других водоёмов), систематизировав их 232. Среди данных ономастических слоёв присутствует и балтский 233. Но его невозможно соассоциировать с носителями никакой из археологических культур Полесья 15 — 2 вв. до н. э. То есть, с момента окончательного языкового разделения праславян с балтами и вплоть до эпохи зарубинецкой культуры, носители которой признаны большинством исследователей “уже славянами”. Тшинецкий археологический комплекс 15 — 10 вв. до н. э. определён нами (для основной массы его носителей) во 2?й главе как ранний праславянский. Это отражено в самом архаичном из “трубачёвских” гидронимических слоёв Полесья 234.

Белогрудовская (XII — VII вв. до н. э.) и чернолесская (10 — 7 вв. до н. э.) культуры Украинского Правобережья (и ряда прилегающих к нему районов) были сформированы (в процессе взаимодействия с более ранним населением), скорее всего, выходцами из карпатских регионов. Первая из них явно связана 235 с предположительно фракоязычной культурой Ноа 236, а вторая явилась 237 “филиалом” т. н. фракийского гальштадта, лингвистически вероятно преимущественно иллирийским. Вот этими явлениями и объясняются ещё два “трубачёвских” лексических слоя 238. Иллирийская гидронимия объективно увязывается с носителями чернолесской культуры, а фракийская — белогрудовской. Остался только один “трубачёвский” полесский ономастический пласт, а именно балтский. С другой стороны, из рассматриваемого хронологического диапазона неидентифицированной осталась только одна археологическая культура — милоградская. Можно вполне соотнести этот комплекс (как и представляющих его невров) с одной из групп прабалтов. Неврская гидронимия (названия водоёмов) северо-западной Украины хотя и была увязана специлистами с собственно балтскими праформами 239, но во многом непосредственно не соотносится с конкретно летто-литовской 240 и даже с прусской 241 лексиками. Восточнобалтская же линия языкового развития (как мы увидим ниже) происходила достаточно удалённо от центрального Полесья. Отсюда же наш вывод об обособленности невров внутри балтской группы языков. Так каковы лингвистические и археологические коллизии восточных балтов ?

Большую часть этого процесса мы осветим исследуя собственно восточнославянский этногенез. Остановимся лишь на этимологической идентификации юхновцев, а также на их контактных языковых (адстратных) связях (как впрочем и у других балтов) со скифским миром. Кто же лингвистический наследник геродотовых меланхленов?

Заведомо восточнобалтский этнос 242 верхних Десны и Оки 2-й пол. I тыс. до н. э. (остаток его — летописная голядь X — XII вв. н. э.) археологически достаточно чётко восходит к юхновской культуре 243. Все пост-юхновские метаморфозы региона связаны исключительно с южными миграциями (славянскими, скифскими, готскими). Так что балтоязычная голядь могла лингвистически восходить лишь к более древнему (в сравнении с эпохами вышеназванных людских потоков) населению, а именно к меланхленам.

Геродот фиксирует тесные связи (в т. ч., по-видимому, и торговые) формирующейся в его годы (сер. 5 в. до н. э.) раннегосударственной Великой Скифии с рядом её соседей. В их число входят и три предположительно балтские племенные союзы : невры, меланхлены и андрофаги 244. Неизвестные нам по своему тогдашнему имени пруссо-ятваги, не гранича с державой наследников Иданфирса, были пока ещё “в тени”. В четвёртом же веке до н. э. (эпоха расцвета великоскифской государственности и культуры) установились, по-видимому, прямые контакты подданых царя Атея с населением центральной Белоруссии. Об этом свидетельствует и археологически импортный материал из Причерноморья среди носителей культуры штрихованной керамики. Предметы скифского и греческого происхождения начинают фиксироваться у последних именно с той эпохи 245. Об этом свидетельствуют соответствующие культурные слои раскопок данной археологической культуры.

Интенсивную относительно-цивилизаторскую роль Великой Скифии 5 — 3 вв. до н. э. для всех 4-х тогдашних балтских объединений подтверждает архаичная заимствованная иранская лексика, отмеченная лингвистами как в латышских и литовских 246, так и в прусских 247 текстах. Держава Атея имела существенные культурные и торговые контакты со своими северными и восточными соседями, что и выразилось в определённом её лингвистическом адстратном влиянии на “аутсайдерские” племена. Контрагентами скифских связей были и относительно удалённые (от Причерноморья) андрофаги. Контакт с первым на территории Восточной Европы государственным образованием носители днепро-двинской культуры осуществляли 248, по-видимому, фарватором Борисфена сквозь “межграничье” невров и меланхленов. Влияние скифов было достаточно интенсивным на андрофагов. Знать последних, о чём повествует Геродот 249, старалась одеваться “по скифски”. Различия же в одежде носителей днепро-двинской и скифоидной культур по данным археологии весьма значительны 250. Так что скифская мода была популярна, скорее всего, среди узкого круга родо-племенной аристократии андрофагов. В непосредственный этно-ассимиляционный контакт с древнейшими восточными славянами (антами) прямые потомки андрофагов (летто-литовцы) начали вступать где-то с кон. 4 в. н. э. 251 Миграционный взрыв, начавшийся на юге Восточной Европы в это время, докатился и до верховий Днепра. Ряд летто-литовских (как, впрочем, и некоторых праголядских) группировок вошёл в антский племенной союз сер. I тыс. н. э.

Oб этом свидетельствует балтская (чересполосно со славянской) гидронимия Болгарии, Македонии, Греции 252. Осваивая в 6 — 7 столетиях восток и юг Балканского п-ова, антские переселенцы привлекли сюда из Подунавья и Восточной Европы остаточные гото-гепидские 253, cарматские, праголядские и, особенно, летто-литовские группы. Последние же (те из них, кто остался на своей прародине) в дальнейшем явились весьма значительным “субстратным” компонентом северных подразделений восточных славян 254. Этимология (самоназвание) кривичей, например, балтского (по мнению ряда исследователей) происхождения 255.

Древнейшие центры этого племени (Смоленщина и северо-восток Белоруссии) территориально совпадают с основной базой днепро-двинской культурой геродотовых андрофагов. Большая часть потомков последних ославянилась во 2-й пол. I тыс. н. э. И только лишь постепенный “колонизационный отток” части летто-литовцев в Прибалтику той эпохи избежал славянизации. Но и у этих пост-андрофагов исторические судьбы в дальнейшем переплелись с потомками антов.

Различные ответвления летто-литовского этноса в X — XIII вв. взаимодействовали (на разном уровне вассальных взаимоотношений) с Киевской Русью и её удельными княжествами. Этот медленный ассимиляционный процесс был в значительной степени приостановлен немецкой экспансией в Прибалтике 13 — 16 вв. И только племена аукштайтов и (за исключением исторически непродолжительного времени) жемайтов избежали господства Тевтонского и Ливонского орденов. Великое княжество Литовское, зародившись в XIII в. как балтское зтно-политическое образование, в 14-м столетии “руссифицировалось”. Этнические литовцы стали культурологическими аутсайдерами в государстве названном их именем. Их язык вплоть до XVI в. не получил никакой письменной обработки и даже фиксации. Государственная и деловая жизнь Великого княжества Литовского велась на одной из поздних диалектных древнерусских лингвистических форм 256. На этот язык (т. н. “старобелорусский”) и на бытовом уровне перешла значительная часть аукштайтов и некоторые из жемайтов 257. Если бы не Люблинская уния, то у литовцев была судьба древнейших росов. От данного скифо-сарматского племени этноним русь передался значительной части славянства. Аналогичный процесс развивался и с понятием литва. Данное самоназвание к сер. XVI в. авто-идентифицировалось почти со всем населением западной половины Руси (в форме литвины 258). Однако дальнейшему развитию этой метаморфозы помешала Люблинская уния, видоизменив сей процесс.

Присоединение Литовско-Русского государства в 1569 г. к Польше приостановило процесс слияния аукштайтов и жемайтов с предками белoрусов и украинцев. Развернулась т. н. “полонизация”. В условиях продолжительного (вплоть до сер. XVIII в.) польско-“старобелорусского” языкового пртивоборства “недоассимилированная” часть литовцев законсервировала свой лингвистический “балтизм” на бытовом уровне. С вхождением “этнической Литвы” в Российскую империю в самом конце 18-го столетия начался обратный процесс “деполонизации”. Новое противоборство польской и русской (на этот раз в т. н. “великороссийской” её форме) культурологической и лингвистической традиций продлило балтскую “законсервированность” жемайтов и “остаточных” аукштайтов (в т. ч. и производные от последних этнографические группы — сувалкийцев, дзуков и нек. др.).

Аналогично литовской (во многом) сложилась с нач. XVIII в. трёхязыковая коллизия и в Латвии — немецко-русско-латышская. Реальный же процесс обрусения летто-литовцев Прибалтики практически возобновился лишь с конца 19-го столетия, после значительной т. н. “руссификации” польских 259 и немецких господствующих слоёв региона. В Латвии, например, статистические данные 1881 и 1897 гг. говорят о том, что почти половина местных “остзейцев” уже не считали своим родным языком немецкий 260. С распадом же Российской империи в 1917 — 1920 гг. ассимиляция последних летто-литовцев восточнославянским этническим массивом приостановилась, как “притормаживался” данный процесс в 13-м и 16-м веках.

Значителен вклад потомков андрофагов в формирование русских социальных элит. Различные ветви династии Гедиминовичей, Гольшанские, Радзивиллы, Гаштовты и мн. др. княжеские и боярские роды аукштайтского и жемайтского происхождения составили славу восточнославянских государств.

———————————————

Влияние различных балтских этнических образований на процесс становления Руси не сравним с лингвистическим и культурным наследием праславян-венедов на формирование данного геополитического и цивилизационного явления. Не сопоставимы летто-литовцы, праголядь, невры и пруссо-ятваги (вместе взятые) с аналогичной ролью позднеарийской (скифо-сарматской) культуры, верований, лексики. Однако физический (антропологический) компонент балтского происхождения среди современных “русичей”, пожалуй, не уступит как праславянскому, так и арийскому элементам.

Comments