Киев – родина русского языка (из истории происхождения старокиево-великорусского, нео-полтавского и иных южнорусских лингвистических форм) [К., 2009]


Содержание


 

Устоявшийся миф

 

Так ли уж преступен "суржик"?


Берестяные грамоты Киевской Руси


Язык новгородских берестяных грамот


Подкарпато-русинская  группа  диалектов


«Наддиалектный»  –  старокиево-великорусский  язык!


Варианты формирования украинской (полтаво-черкасской) мовы


Другие  койне  среднего и позднего  этапов развития  Древней Руси


Языковое развитие и разветвление восточного славянства


Заключение


Литература




Устоявшийся  миф


           Современная как украинская, так и российская общественность (в самых различных её спектрах – как широких, так и достаточно элитарных) в течение последних двух столетий придерживается определённого языковедческого мировоззренческого штампа. Этот стереотип состоит в том, что литературно обработанный в кон. XVIII – сер. XIX вв. И. П. Котляревским, Г. Ф. Квиткой-Основьяненко, Т. Г. Шевченко и нек. др. писателями полтавско-черкасско-слобожанскиий диалект (вполне справедливо наименованный поэтами – Мовой Соловьиной) – родной язык мол де для всей территории современной Украины и Кубани.

          Для кубанцев (как казаков, так и для местных т. н. «иногородних») этот тезис действительно справедлив. Означенный субэтнос в основе своей сформировался из выходцев с Надднепрянщины. В меньшей же степени – из слобожан (также носителей Мовы Соловьиной), а также – из полищуков, южновеликороссов и донских казаков-“линейцев».

       Однако!  Является ли «котляревско-шевченковская» литературно-деловая языковая форма («украинская мова») и её территориальная полтавско-черкасская народная подоснова родной для Галичины, Волыни, Буковины, Бойковщины, Гуцульщины, Лемковщины, Закарпатья, Полесья, «доброй трети» сёл Слобожанщины, большей части Новороссии?

       Приведём образец поэзии одного из классиков знаменитой львовской «Руськой трийцы» М. С. Шашкевича. Отрывок, в частности, из стихотворения «Болеслав Кривоустый под Галичем» (1834 г.).


    
Оригинал:                         Укр. перевод:                     Рус. перевод:

Не згасайте, ясні зори,          Не вгасайте, ясні зорі,             Не угасайте, ясные зори,

Не вій вітре зниз Дністра,       Не вій вітре до низу Дністра,       Не вей ветер вдоль Днестра,       

Не темнійте, красні звори,       Не темнійте, червоні сутінки,       Не темнейте, красные закаты,

Днесь, Галиче, честь твоя!       Тепер, Галиче, честь твоя!          Днесь, Галич, честь твоя!

Бо хто русин – підлітайте        Бо хто русин – підлітайте           Ибо кто русин – подлетайте

Соколами на врага!               Соколами на ворога!                 Соколами на врага!

Жваво в танець, заспівайте       Живо в танець, заспівайте           Живо в танец, запевайте

Піснь веселу: гурра-га!          Пісню веселу: ура!                  Песнь весёлую: ура!


[Шашкевич М.С., Вагилевич І.М., Головацький Я.Ф., Твори. – К., 1982, С. 31] 

     

      Этот диалект (а на нём писала вся «Руська трийця»), судя по приведенному тексту и его переводам, существенно отличается как от литературной, так в целом и от народной Мовы Соловьиной (полтавско-черкасской котляревско-шевченковой речи). Примерно на том же уровне галицкая речь, как мы видим, разнится и с тем диалектом, которые мы привыкли называть «великорусским языком». Полагаем, что и белорусский язык-диалект на том же, примерно, уровне различается с надднестрянским.

       В придачу приведём и более поздний галичанский «прозаический официоз». А именно документы Западноукраинской Народной Республики (ЗУНР) более чем 90‑летней давности. Написанные тогдашней деловой формой надднестрянского диалекта!


«Західно-Українська Народня Республіка. Державний Секретаріят Військових Справ. №11 ---- Окружні команди подадуть спис офіцерів і стан мужви що 10 днів.

Наказ з дня 16, падолиста 1918. До всіх окружних команд.

Всі військові окружні команди мають безпроволочно подати поіменний спис всіх офіцерів дотичного округа, що повнять службу в українськім війську, увзглядняючі слідуючі рубрики: 1) Військовий степень, 2) імя і назвище, 3) службове приділеннє, 4) студії цівільні і військове вишколеннє, 5) місце і дата уродження, 6) національність, 7) увага.

Рівнож мають команди подати рівночасно стан підофіцерів і мужви та запотребованнє офіцерів і підофіцерів з зазначеннєм, до якої служби потрібні.

Такі звідомлення мають посилати окружні команди що десять днів на адресу Державного Секретаріяту Військових Справ.

Львів, дня 16, падолиста 1918. Державного Секретаріяту Військових Справ: Вітовський, полковник в. р.»


[Вісник Державного Секретаріяту Військових Справ, 1918, С. 1].


         Впечатление такое же, как и от предыдущего (поэтического) отрывка. Текст документа как морфологически (особенно грамматико-семантически), так и словарным фондом (лексически) «равноудалён» между великорусским, украинским и белорусским языками-диалектами!

     На надднестрянском диалекте отображено творчество многих прикарпатских мастеров слова. В первую очередь – самого выдающегося галицкого литератора (прозаика, поэта, драматурга и публициста) И. Я. Франко. Большинство его призведений (гл. о. – прозаических) были в 1920‑х – 1930‑х гг. переведены в Харькове и Киеве на литературную (собственно украинскую) форму и в таком виде с тех пор издаются. Во время 150‑летнего юбилея Великого Каменяра львовский еженедельник «Ї» требовал начать переиздание произведений Франко языком оригинала. Редакция журнала тогда считала, что литературная котляревско-шевченковская (на базе полтавско-черкасского диалекта) норма украинской мовы не должна быть единой. Среди части галицкой общественности существует мнение, что параллельно должна существовать и «надднестрянская литературно-деловая форма «украинской» мовы». Как говорят многие во Львове «есть не наша украинская мова», но существует и «наша украинская мова».

 

     Вот 2 образца непереведённой на полтавско-черкасскую форму в 20-е гг. минувшего столетия франковской поэзии.


Из сборника «Зів’яле листя». 


Перший жмуток (1886 – 1893) 



По довгім, важкім отупінню 

Знов тріскає хвиля пісень, 

Неначе з-під попелу разом 

Язиками блимне огень. 



Що щастям, спокоєм здавалось, 

Те попелу тепла верства; 

Під неї жаги і любові 

Не згасла ще іскра жива. 

…………………………. 



Другий жмуток (1895) 



Ой ти дівчина, з горіха зерня, 

Чем твоє серденько – колюче терня? 

Чем твої устонька – тиха молитва, 

А твоє слово остре, як бритва. 

……………………………….. 

Тебе видаючи, любити мушу, 

Тебе кохаючи, загублю душу.
 


[Франко І.Я. Зів’яле листя (вид. Львівського університету). – Львів, 2007, С.367, 384]


       Однако, если для среднестатистического львовянина Мова Соловьиная – одна из «ненаших украинских мов», то другой такой «ненашей украинской мовой» вполне очевидно оказывается великорусский (поэтически именуемый «Великим и Могучим») язык. Третьей же «ненашей украинской мовой» – достаточно легитимно становится белорусская речь.

      Сравнение вышеприведенных надднестряно-язычных отрывков (поэтических и деловых) элементарно показывает равную степень понимаемости галицкой речи как для простого полтавчанина, так и для среднестатистических белоруса и великоросса.

      Хотя в современном Прикарпатье за последние 65 лет и распространился достаточно широко полтавско-черкасский (собственно украинский) язык, надднестрянская речь пока ещё доминирует в сельской местности края. Да и в городах этот говор вполне присутствует! В т. ч. и в галицкой науке. Добрая четверть научных материалов современного Львовского университета публикуется именно в надднестрянской литературно-деловой грамматической форме. И ещё четверть – на некоем промежуточном, смешанном галицко-полтавском наречии (койне).

        Остановимся на феномене  койне  (в просторечье – «суржика»)!

 

Так ли уж преступен «суржик»?

       В украинской публицистике (самых различных её политических спектров) в течение нескольких последних десятилетий сложилась своеобразная пропагандистско-культурологическая (с негативистским оттенком) мифологема.  Это представление о т. н. «суржике» – «неприятном грамматическом сочетании 2‑х близкородственных языков (или таковых же диалектов)». Под влиянием сего многолетнего стереотипа у среднестатистического украинца сложилось представление о том, что «суржик» – это что-то некультурное и даже непристойное. То, чего нужно чураться и всячески «на людях» не показывать.

            Но так ли уж «непристойно» существование того или иного «суржика»?

        В филологии данное явление давно известно.  В науке «суржик» именуется – «койне», так как во 2‑й половине I тысячелетия до н. э. древние греки называли грамматический синтез аттического (западно-ионийского) диалекта Эсхила и Еврипида с восточно-ионийским диалектом Гомера и Гераклита [Радциг, 1982, С. 20 – 22]. Данное новое по тем временам наречие постепенно вытеснило все остальные древнегреческие диалекты, в том числе и сам аттический в самих Афинах. На означенном «суржике» (койне) творили Эпикур, Менандр, Плутарх и все эллинские авторы рубежа Н. Э.  Этим «суржиком» изложен и записан христианский «Новый Завет». Современный греческий язык – прямой потомок означенного койне.

         «Внуком» иного «суржика» (другого койне) является современный немецкий литературный («лютеровский») язык, созданный на основе верхнесаксонского наречия. Последнее – один из потомков т. н. франконского диалекта. Этот же, в свою очередь, «суржик» – койне между ранним верхненемецким и палео-средненемецким (пранидерландским) макродиалектами [Энгельс, 1961;  Жирмунский, 1948, С. 44 – 49].  Другой потомок иного «суржика» – нынешний английский язык. Его прямой (несмотря на массовое франко-нормандское лексическое влияние 11 – 14 вв.) предок – среднеанглийский язык 10 – 13 вв., сложившийся на основе одного из «суржиков» между англами и саксами, а именно того из них, который сложился во 2‑й половине I тысячелетия н. э. в Южной Мерсии (несколько севернее Лондона) [Смирницкий, 1939, С. 21 – 26].

      Т. е. нынешние греческий, немецкий и английский языки – потомки «суржиков».  Но почему же гомеровско-эсхиловский, средненемецко-верхненемецкий и англо-саксонский «суржики» – нормальные явления, а современное великорусско-украинское койне – позор?

         Да и не было ли «суржиковых» явлений уже в ранние и средние этапы восточнославянского лингво- и этногенеза?

        В самом конце минувшего столетия вышла публицистическая монография А. И. Железного  "История происхождения русско-украинского двуязычия" [Железный, 1998]. Автор выдвинул оригинальную гипотезу о формировании в своё время именно украинского диалекта как «суржика», или (говоря языком филологов) – койне. Т. е. как о потомке некоего промежуточного говора двух родственных субъектов лингвистики.

       Анатолий Иванович посчитал составными компонентами-«родителями» сего гипотетического койне – древнерусский и польский языки.

       Однако! В 16-17 вв. (когда данный койнизационный процесс, по мнению Железного, происходил) польский и русский языки уже имели между собой по данным сравнительного языкознания почти двухтысячелентнюю сравнительно-языковедческую (грамматико-семантическую, глотто-хронологическую) разветвлённость [Бернштейн, 1961, С. 26 – 31]. Т. е. – поздний праславянский язык начал распадаться на пра-польско-чешско-словацкий и пра-русско-украиско-белорусский диалекты где-то ещё во 2 в. до н. э. При такой существенной степени удалённости лингвистического родства формирование койне уже невозможно. Классики же немецкой филологии (В. Гумбольт, братья Гримм, А. Шлейхер, М. Фасмер) чётко идентифицировали польскую и украинскую речь с разными языковыми подгруппам. Первую они определили в западную ветвь славянства. Вторую же – в восточную (пост-антскую по А. А. Шахматову). Вместе с белорусскими, великорусскими и разнообразными русинскими наречиями. При строгой же научной оценке все восточнославянские наречия и говоры интерпретируются как диалекты (и субдиалекты) одного (обще-русского) языка!  Ну разве что уж очень обособленные закарпатские (подкарпатские) диалекты – «где-то на грани  язык – диалект» [см. блок-схему].

      Грамматико-семантические (сравнительно-языковедческие) различия польского языка (и его диалектов) с восточнославянскими «языками-диалектами» сейчас порядка 2.200 лет. В 1600‑м году это различие насчитывало 18 столетий.  Появление «суржика» (койне) при таком уровне глотто-хронологической удалённости уже немыслимо.  Критический предел возможности формирования промежуточного диалекта – порядка 1.200 лет сравнительно-языковедческого (грамматико-семантического, глотто-хронологического) родства между «суржикотворящими» наречиями. Что и подтверждается нынешним отсутствием каких-либо белорусско-польских (а белорусско-великорусское койне существует – «трясянка»), западнополесско-польских, волыняцко-польских, надднестряно-польских, лемковско-польских, бойковско-польских и гуцульско-польских «суржиков».

        Но даже если и предположить невозможное (что древнерусский и польский всё-таки сформировали своё койне – якобы Мову Соловьиную), то классики-языковеды выделили бы, естественно, 4‑ю славянскую подгруппу – промежуточную западнославяно-восточнославянскую (в которую украинская лингвистическая форма бы и входила). Аналогично вышерассмотренному современному немецкому литературному языку, занявшему переходную грамматико-семантическую нишу – средненемецко-верхненемецкую (т. е. франкско-швабскую или, иначе, иствевоно-герминонскую). Образовав, т. о., 4‑ю (помимо 3‑х древних: ингвевонской, иствевонской и герминонской) инфрагруппу западногерманской подгруппы языков. Сложилась же основа пра-лютеровского койне достаточно давно (где-то между 3‑м и 6‑м  вв. н. э.), когда франки и алеманны были лингвистически достаточно близки (700 – 1000 лет глотто-хронологического родства) [Жирмунский, 1948, С. 44 – 46].

     Избыточное же (по сравнению с большинством прочих восточных славян) количество полонизмов (и латино-полонизмов, и германо-полонизмов, и мораво-полонизмов, и «чистых» полонизмов) не достигает в Мове и тысячи лексем. И это при том, что словарный фонд не является решающим определителем идентификации конкретного языка. В современном английском языке наличествует 60% слов французского, а в корейском – 90% терминологии китайского происхождения. Но грамматически они не принадлежат ни к романской, ни к сино-тибетской общностям. Первый из них германский, а второй, соответственно, алтайский языки.

     Так что нынешняя украинская литературно-деловая лингвистическая норма такой же участник восточнославянского (пост-антского) лингвистического сообщества, как и остальные русские и русинские диалекты и говоры. Однако! Каково местонахождение украинской мовы (и некоторых других южно-русских диалектов) внутри этно-языкового пространства «русичей»?

        Процессы неоднократной койнизации («суржикизации») были свойственны как ранне-, так и средне-древнерусскому языковому развитию. Несмотря на недостаток прямых документальных свидетельств, «завесу малой известности» лингвистических процессов в Киевской Руси приоткрыла в последней трети ХХ – нач. XXI вв. Новгородская археографическая экспедиция АН СССР (нынче Новгородская археографическая экспедиция РАН), в ходе изучения этим коллективом (возглавляемым Валентином Лаврентьевичем Яниным) древнерусских берестяных грамот.

 

Берестяные грамоты Киевской Руси

      Гра́моты, письма и записи на коре берёзы (бересте), — памятники письменности Древней Руси ХI—XV вв. Берестяные грамоты представляют первостепенный интерес как источники по истории общества и повседневной жизни средневековых людей, а также по истории восточнославянских языков-диалектов. Берестяная письменность известна ряду культур народов мира.

    Существование берестяной письменности на Руси было известно и до обнаружения грамот археологами. В обители Сергия Радонежского (по сообщению Иосифа Волоцкого) «самые книги не на хартиях писаху, но на берестах» По В. Л. Янину, в музеях и архивах сохранилось немало поздних документов (XVII — XIX веков), написанных на бересте (даже целые книги!). Этнограф С. В. Максимов видел в середине XIX века берестяную книгу у старообрядцев на Мезени. На берегу Волги близ Саратова крестьяне, роя силосную яму, в 1930 году нашли берестяную золотоордынскую грамоту XIV века.

      Местом, где впервые были обнаружены берестяные грамоты собственно средневековой Руси, стал Великий Новгород. Новгородская Археологическая (не путать с более поздней  Археографической!) экспедиция, работавшая с 1930‑х гг. под руководствоь А. В. Арциховского, неоднократно находила обрезанные листы берёзовой коры, а также писала — заострённые металлические или костяные стержни, известные как инструмент для писания на воске (впрочем, до открытия берестяных грамот версия о том, что это именно писала, не была преобладающей, и их часто описывали как гвозди, шпильки для волос или «неизвестные предметы»). Уже тогда у Арциховского возникла гипотеза о возможности находки грамот, процарапанных на бересте. Однако Великая Отечественная война (во время которой Новгород был оккупирован немцами) прервала работы археологов, и они возобновились только в конце 1940‑х гг.

      26 июля 1951 г. на Неревском раскопе Новгорода была обнаружена берестяная грамота №1: она содержала перечень феодальных повинностей («позёма» и «дара») в пользу некоего Фомы. Открытие показало, что, вопреки опасениям, при написании грамот почти никогда не использовались хрупкие чернила (найдено всего три таких грамоты из тысячи с лишним, в том числе большая московская грамота в 2007 г.). Текст новгородской грамоты №1 был просто процарапан на коре и прекрасно читался. (В честь этой находки 26 июля в Граде-над-Волховом нынче отмечается ежегодный праздник — «День берестяной грамоты»). Этот же археологический сезон принёс ещё 9 документов на бересте, опубликованных только в 1953 году (поначалу открытие берестяных грамот не получило адекватного освещения в прессе, возможно, из-за идеологического контроля за исторической наукой).

     Берестяные грамоты в настоящее время обнаружены при раскопках следующих древнерусских городов (указано количество по состоянию на 2007 г.): Великий Новгород – 969 грамот, Старая Русса – 41, Торжок – 19, Псков – 8, Смоленск – 15, Витебск – 1, Мстиславль – 1, Тверь – 5, Москва – 3, Старая Рязань – 1, Нижний Новгород – 1, Звенигород (Львовская обл.) – 3.

       В августе 2007‑го года были найдены: первая берестяная грамота в Нижнем Новгороде, а также вторая и третья — в Москве. Причём найденная в Тайницком саду столичного Кремля чернильная московская грамота №3 с описью имущества стала фактически первым полноценным берестяным документом Москвы. Ранее же известная московская грамота №1 и найденная в том же, 2007‑го года, сезоне «столичная» грамота №2 – представляют собой небольшие текстовые фрагменты. Кроме того, московская («тайницкая») грамота №3 – самая большой из всех ранее известных берестяных грамот.

      Берёзовая кора как материал для письма получает на Руси распространение не позднее 1‑й четверти XI века и выходит из употребления в середине XV в. связи с распространением бумаги, которая именно около этого времени становится дешёвой. Береста (в X – XV вв.) рассматривалась как эфемерный, непрестижный материал для письма, непригодный для долгого хранения; её использовали в основном как материал для частной переписки и личных записей, а более ответственные письма и официальные документы писались, как правило, на пергаменте, а позднее и на бумаге. Бересте доверялись лишь (в X – XVIII вв.) их черновики. В одной из берестяных грамот (№831), представляющей собой черновик жалобы должностному лицу, есть прямое указание переписать её текст на пергамент и лишь потом послать адресату. Лишь немногие грамоты, по-видимому, хранились относительно долго: это два берестяных листа огромного размера с записью литературных произведений (сохранившаяся целиком грамота из Торжка №17 и дошедшая до нас во фрагментах новгородская грамота №893), оба найденные в земле в развёрнутом виде, а также две берестяные книжечки: с записью молитв (новгородская грамота №419) и с текстом заговора от лихорадки (№930, лист из такой книги).

      В силу указанных обстоятельств обнаруженные археологами берестяные грамоты представляют собой, как правило, выброшенные документы, попавшие в землю в том месте и в тот момент, когда в них исчезала практическая надобность. Таким образом, находки археологов не связаны с каким бы то ни было древним архивом (даже в том случае, когда высокая концентрация грамот обусловлена нахождением на данном месте некоторого учреждения или канцелярии — как, например, на одной из усадеб новгородского Троицкого раскопа, так называемой усадьбе Е, где в XII веке находился «сместный» [совместный] суд князя и посадника).

     Целые берестяные грамоты в момент обнаружения обычно представляют собой свёрнутый свиток бересты с выцарапанным текстом на внутренней стороне коры (реже на обеих её сторонах). Меньшая часть целых документов находится в земле в развёрнутом виде. Текст помещается на бересте в строку, в подавляющем большинстве грамот (как и средневековых славянских рукописях вообще) без разделения на слова.

       Кроме того, значительную долю находок составляют фрагменты берестяных грамот, нередко повредившихся уже после попадания в землю, но ещё чаще уничтоженных (разорванных или разрезанных) непосредственно перед тем, как их выбросили. Эта практика упоминается в «Вопрошании» Кирика Новгородца ХII в., где спрашивается, нет ли греха в том, чтобы по разрезанным грамотам «ходили ногами». Цель уничтожения грамот понятна: адресаты писем заботились о том, чтобы ставшее ненужным письмо не прочёл посторонний. В роли такого «постороннего» и оказываются современные исследователи. Несмотря на то, что в интерпретации фрагментированных грамот накоплен значительный опыт, и общий характер документа удаётся уловить в большинстве случаев (лишь совсем крохотные фрагменты интерпретации не поддаются), наличие оборванных букв и лакун часто затрудняет истолкование отдельных мест (как с языковой, так и с содержательно-исторической стороны).

      Главным способом хронологизации берестяных грамот является стратиграфическое датирование (на основании археологического слоя, из которого извлечена грамота), в котором важную роль играет дендрохронология (в Новгороде с большим количеством часто ремонтировавшихся деревянных мостовых датировка точнее, чем в других городах — обычно в пределах 30 — 40 лет). Да и, в целом, топография Града‑над‑Волховом в силу своих почвенно-климатических особенностей оказалась настоящим «подземным кладезем» предметов Средневековья. В т. ч. и свитков бересты. Некоторое количество берестяных грамот может быть датировано благодаря упоминанию в них известных по летописям исторических лиц или событий (например, в ряде грамот выступают представители шести поколений знаменитого новгородского рода бояр Мишиничей — посадники Варфоломей, Лука, Юрий Онцифорович и другие). В последнее время, с накоплением фонда берестяных грамот, появилась возможность комплексного параметрического датирования грамот на основе целого ряда внестратиграфических признаков — прежде всего палеографии, а также лингвистических признаков и этикетных формул, имеющих хронологическое значение. Данный метод, разработанный Андреем Анатольевичем Зализняком, успешно применяется для грамот, не имеющих (вообще или достаточно узкой) стратиграфической даты.

          Большинство берестяных грамот — частные письма, носящие деловой характер (взыскание долгов, торговля, бытовые указания). К этой категории тесно примыкают долговые списки (которые могли служить не только записями для себя, но также и поручениями «взять с такого-то столько-то») и коллективные челобитные крестьян феодалу (XIV — XV века). Кроме того, имеются черновики официальных актов на бересте:  завещания, расписки, купчие, судебные протоколы и т. п.

       Сравнительно редки, но представляют особый интерес, следующие типы берестяных грамот: церковные тексты (молитвы, списки поминаний, заказы на иконы, поучения), литературные и фольклорные произведения (заговоры, школьные шутки, загадки, наставления по домашнему хозяйству), записи учебного характера (азбуки, склады, школьные упражнения, детские рисунки и каракули). Огромную известность получили обнаруженные в 1956 году учебные записи и рисунки новгородского мальчика Онфима.

      Берестяные грамоты, как правило, предельно кратки, прагматичны, содержат только самую важную информацию; то, что автору и адресату и так известно, в них, естественно, не упоминается. Те трудности интерпретации, с которыми из-за отсутствия контекста постоянно сталкиваются современные исследователи — расплата за чтение «чужих писем».

       Документы на бересте являются одновременно вещественными (археологическими) и письменными источниками; место их нахождения — столь же важный для истории параметр, как и их содержание. Грамоты «дают имена» безмолвным находкам археологов: вместо безликой «усадьбы знатного новгородца» или «следов деревянного навеса» мы можем говорить об «усадьбе священника-художника Олисея Петровича по прозвищу Гречин» и о «следах навеса над помещением сместного суда князя и посадника». Одно и то же имя в грамотах, обнаруженных на соседних усадьбах, упоминания князей и других государственных деятелей, упоминания значительных денежных сумм, географических названий — всё это много говорит об истории строений, их владельцев, об их социальном статусе, об их связях с другими городами и областями. Благодаря берестяным грамотам изучена генеалогия боярских родов древнего Новгорода, выявлена политическая роль некоторых деятелей, недостаточно освещённая в летописи. Немало говорят документы на бересте о землевладении в Новгородской земле, об экономических связях новгородцев с Киевом, Псковом, Кучковом (будущей Москвой), Полоцком, Суздалем, даже Сибирью (Обдорской землёй). Челобитные крестьян, купчие и завещания  XIV — XV веков свидетельствуют об усилении феодальной зависимости, о развитии судебной бюрократии и делопроизводства (эта область в домонгольский период ещё практически не отграничена от частной переписки). Мы узнаём о военных конфликтах и внешней политике Великого Новгорода, о сборе дани с покорённых земель — узнаём о массе бытовых подробностей, которые нам никогда бы не сообщили официальные документы. Ряд первостепенных данных имеется по истории церкви — засвидетельствована древность некоторых черт литургии, есть сведения о взаимоотношениях членов клира с жителями окормляемых ими усадеб, а упоминание Бориса и Глеба в списке святых в грамоте 3-й четверти XI века почти совпадает со временем их канонизации.

       Уникален этот источник для изучения повседневной жизни Древней Руси — тематики, столь популярной в медиевистике ХХ века. Берестяные грамоты свидетельствуют о широком распространении грамотности в Древней Руси, о том, что горожане обучались азбуке с детства и сами писали свои письма, что грамотны были и женщины; вместе с тем в ряде ситуаций (особенно в переписке высокопоставленных чиновников) уместна была и фигура писца, записывавшего под диктовку и служившего затем в роли посыльного. Семейная переписка новгородцев свидетельствует о высоком положении женщины, посылавшей мужу наказы («приказы»), вступавшей самостоятельно в денежные отношения и т. п. Есть в берестяных грамотах сведения о рационе древних новгородцев, их одежде, их ремёслах, а также о сфере человеческих взаимоотношений, родственной и дружеской заботе, гостеприимстве, конфликтах. Совершенно исключительный интерес представляет любовное письмо девушки  XI века (грамота №752).

      Берестяные грамоты — важный источник по истории русского языка и одного из близких к нему диалектов (последний рассмотрим ниже). По документам на бересте точнее, чем по другим средневековым рукописям, зачастую сохранившимся только в списках, можно установить хронологию и степень распространённости того или иного языкового явления (например, падения редуцированных, отвердения шипящих, эволюции категории одушевлённости), а также этимологию и время появления того или иного слова. Десятки слов, встречающихся в берестяных грамотах, по другим древнерусским источникам неизвестны. Преимущественно это бытовая лексика, у которой практически не было шансов попасть в литературные сочинения с их установкой на высокую тематику и соответствующий отбор слов. Таким образом, открытие берестяных грамот постоянно заполняет лакуны в существующих словарях древнерусского языка. Грамоты практически непосредственно отражают живую разговорную речь Древней Руси и не несут на себе, как правило, следов литературной «шлифовки» стиля, книжного влияния в морфологии и синтаксисе и т. п. В этом отношении их трудно переоценить.

 

Язык новгородских берестяных грамот

         Большинство берестяных документов с территории Новгородской феодальной республики (из Новгорода Великого, Торжка и, частично, из Старой Руссы) написано на древненовгородском диалекте, отличающемся от известного по традиционным памятникам древнерусского «наддиалектного» («наддиалектность» которого мы рассмотрим ниже!) языка на различных уровнях: в фонетике, морфологии (в т. ч. и в грамматической семантике), отчасти также – лексике. В широком смысле к древненовгородскому диалекту можно относить (в качестве субдиалекта) также и говор древнего Пскова (имеющий ряд собственных фонетических особенностей). Отдельные диалектные новгородские и псковские явления были известны историкам русского языка и раньше, но лишь по эпизодическим вкраплениям в рукописях, на фоне общей установки писца на более престижный язык (или церковнославянский, или «наддиалектно»-древнерусский). В берестяных же грамотах эти явления представлены либо совершенно последовательно, либо (реже) с незначительным влиянием книжной нормы. Определённая же часть (гл. о. поздних) документов на бересте была написана и на «наддиалектном» древнерусском языке.

      В силу ряда обстоятельств в 1950‑х – 1970‑х гг., несмотря на то, что уже в этот период был накоплен значительный фонд ценных наблюдений за лексикой, грамматикой, орфографией, палеографией берестяных грамот, исследователи берестяных грамот нередко трактовали непонятные места как произвольные ошибки малограмотных писцов (или даже иностранцев) против «правильного» древнерусского (якобы наддиалектного) языка: это позволяло истолковывать спорные отрезки текста практически как угодно.

    А. А. Зализняк, автор наиболее подробных исследований языка берестяных грамот, в начале 1980‑х годов показал, что в документах на бересте соблюдается достаточно стройная грамматическая и орфографическая система, в рамках которой свыше 90% грамот написаны вообще без единой ошибки. Есть всего две славянские грамоты, где возможно предположить, что они написаны нерусскими; в них смешиваются глухие и звонкие, что характерно для речи прибалтийско-финских народов (но и тут возможен русский говор с финским субстратом). Значительная часть прежних прочтений и переводов была пересмотрена, и теперь при исследовании вновь открытых грамот непременно учитывается большое количество сведений о древненовгородском (иначе – ильмено-словенском) диалекте и бытовой орфографии.

         Всякое фундаментальное открытие решительно меняет устоявшиеся взгляды в той или иной сфере человеческой деятельности. По свежим следам такого качественного скачка устанавливается новая система взаимоотношений и представлений в пересмотренной тематике. Но не сразу такого рода революционный пересмотр традиционных мифологем расставляет все точки над «i».  Уточняются какие-то детали открытия, они на какое-то время принимают своеобразные промежуточные формы, пока сопоставление этих аспектов с данными параллельных систем человеческой деятельности не «отшлифует» (порой в течение десятков лет после «базисного» открытия) все тонкости данного революционного изменения.

        Такие закономерности не обошли и революционную (по своим последствиям для восточно-славянской филологии!) расшифровку языка новгородских грамот на бересте [Зализняк, 1995, С. 21 – 34;  Янин, Зализняк, 2006, С. 14 – 22]. По «горячим следам» ильмено-словенских текстов обнаружилось в письмах-берестах новгородцев 11 – 12 вв.  значительное количество лехитской (северо-западно-славянской) лексики и определённый набор таковых же идиоматических оборотов. Тут же появился поспешный тезис о более близком языковом родстве ильменских словен с поляками. Последующие же более тщательные исследования эпистолярного материала Града-над-Волховом уточнили лингвистическую ситуацию с речью современников и сограждан посадника Остромира. Лехитские идиоматические обороты в языке тогдашних новгородцев оказались незначительны, уступая, в целом, традиционной восточнославянской грамматике. Специфически же лексический западнославянский слой был меньшим по сравнению с восточнославянским [Зализняк, 2004, С. 37 – 45]. Диалект старых новгородских берестяных грамот (до вытеснения его «наддиалектным» русским в самом Граде‑над‑Волховом в 13 – 14 вв., а в новгородских «пятинах» в 13 – нач. 16 вв.) был вполне специфически восточнославянским (пост-антским), но с определённым лехитским языковым суперстратом. Т. е. выяснилось, что в процессе формирования племени ильменских словен (6 – 8 вв.) участвовали не только анты (древнейшие восточные славяне), балты и финны, но и какая-то западнославянская группировка. Она же (в процессе данного этногенеза) вместе с леттонскими и чудскими элементами была ассимилирована местной группой пра-новгородских пост-антов.

         Другая специфическая тонкость (из тех, которые сразу после янинско-зализнякского открытия не были «отшлифованы»!) берестоведческой новации затронула проблему взаимоотношений южнорусских (правильнее было бы сказать собственно русских, или киево-русских) диалектов между собой. Означенные же сопоставления словено-ильменского и «наддиалектно»-русского языков (наряду с привлечением к этому анализу параллельных гуманитарных дисциплин) позволяют существенно видоизменить устаревше-традиционные представления о структурных связях росо-киевской языковой «паутины», насчитывающей ныне более 200 млн. лингвоносителей.

 

          Вот образцы такого рода «берест». [Ничик Н. Н., 2010, С. 26  27]

 

        Грамота №109 (ок. 1100 г.) – о покупке краденой рабыни дружинником.


      Оригинал:


           Грамота отъ Жизномира къ Микоуле:

      Коупилъ еси робоу Плъскове, а ныне мя въ томъ яла кънягыни. А ныне ся дроужина по мя пороучила.


   Современный русский перевод:


       Грамота от Жизномира к Микуле.

   Купил ты рабыню во Пскове, а ныне меня за это схватила княгиня. Ныне за меня поручилась наша дружина.


   Современный украинский перевод:


       Грамота від Жизномира до Микули.

   Купив ти рабиню у Пскові, а нині мене за це схопила княгиня. Нині за мене ручається наша дружина.

      

   А вот грамота №9 (сер. 12 в.) – о бракоразводно-семейных коллизиях.

 

     Оригинал:


            Грамота от Гостяты к Васильви:

      Ми отець даял и радисъдаяли, а то за ним. А нене водя новою жену, а мьне не ведасть ничьто же. Избив роукы попустиль же мя, а иную поял. Докди добре сетворя.


   Современный русский перевод:


          Грамота от Гостяты к Василию:

    То, что мне отец дал и родственники дали, находится у него. Ныне же, взяв другую жену, он не отдал мне ничего. Расторгнув наш брак, он расстался со мной, а другую взял себе в жёны. Приезжай пожалуйства.


   Современный украинский перевод:


    Грамота від Гостяти до Василя:

      Те, що мені батько дав і родичи дали, знаходиться у нього. Нині ж, взяв іншу дружину, він не віддав мені ничого. Розірвавши наш шлюб, він розлучився зі мною, а іншу взяв собі за дружину. Приїжджай будь ласка.


       Более чем очевидна большая сравнительно-языковедческая близость украинского и великорусского языков-диалектов друг к другу, чем к древне-новгородскому. Если бы последний не был ассимилирован до (примерно!) 2‑й четв. XVI в., а сохранился бы до сегодняшнего дня, то проиллюстрированные выше грамматические различия (ильмено-словенского с великорусским и украинским) были бы ещё сильнее. И если начало диссимиляции украинского и великорусского языков-диалектов от общего предка приходится на киево-русский исторический период (на какой из его этапов – это мы ещё уточним ниже!), то ильмено-словенская речь начала, скорей всего, отделяться от «пра-великорусско-украинско-белорусского» ещё в поздне-антские времена (6 – 7 вв.). Где-то за 500 лет до приведенного выше текстового примера.

     Неновгородские грамоты (из Пскова, Смоленска, Звенигорода Галицкого, Твери, Витебска) также несут информацию о древних говорах данных регионов, однако из-за небольшого количества материала лингвистическая ценность их пока меньше, чем у новгородских грамот. Вполне логично, однако, предположение о том, что и в означеннях городах документы на бересте первоначально писались на местных пост-антских (восточнославянских) диалектах, с постепенным их замещением на «наддиалектно»-русский. Псковское «берестяное» наречие, как отмечалось выше, было близко к старо-новгородскому. Московские же грамоты №1 и №2 (в отличие от тайницкой №3, написанной «наддиалектно»-русским языком) – весьма вероятно отображают северный вариант вятичского восточнославянского племенного диалекта.

   Большая же часть берестяных текстов Старой Руссы (вторах по численности их находок после Новгорода Великого) в 12 – 13 вв. была написана «наддиалектным» древнерусским языком. Это объясняется известной концентрацией в этом городе выходцев из Среднего Поднепровья, что является одним из косвенных признаков того, что у означенной «наддиалектности» явно «торчат» древне-киевские «уши».

       Имеется некоторое количество грамот, написанных по церковнославянски, а также пять текстов на неславянских языках: по одной на карельском (знаменитая берестяная грамота №292 с заклинанием против молнии), латыни, греческом, нижне-немецком — новгородские грамоты; на руническом восточно-древнескандинавском (шведском, по-видимому, диалекте) — смоленская грамота. Последние важны как источник сведений о международных связях древнего Новгорода и Смоленска. В одной из грамот помимо древнерусского текста содержится небольшой русско-карельский словарик; она предназначена для сборщика дани, который уже немного умел объясняться по-карельски.

       Берестяные грамоты из Великого Новгорода публикуются начиная с 1953 года в особой серии с общим названием «Новгородские грамоты на бересте из раскопок… годов». К настоящему времени вышло 11 томов, в которых опубликованы новгородские берестяные грамоты до №915 включительно, грамоты из Старой Руссы и Торжка, а также некоторые другие новгородские надписи (на деревянных бирках, цилиндрах, восковых табличках). В последние несколько лет вновь найденные грамоты (кроме маленьких фрагментов) предварительно публикуются в московском журнале «Вопросы языкознания».

      Текст и интерпретации грамот в дальнейшем неоднократно уточнялись различными исследователями: чтения и переводы, предложенные в первых томах «Новгородских грамот на бересте…», зачастую уже совершенно устарели. Поэтому необходимо обращаться также к книге А. А. Зализняка «Древненовгородский диалект» (М., 1995; 2-е изд., М., 2004), где дан текст новгородских и неновгородских берестяных грамот (кроме маленьких фрагментов и неславянских текстов) в соответствии с современным состоянием древнерусистики.

      Таков (ставший известным в силу топографических особенностей Великого Новгорода) ильмено-словенский пост-антский язык-диалект. Несомненно, что и остальные восточно-славянские племена (кривичи, дреговичи, радимичи, вятичи, северяне, поляне, древляне, волыняне, уличи, тиверцы и белые хорваты также имели свои (по крайней мере к концу I тысячелетия н. э.) особые диалекты. Однако им не так «топографически повезло», как словенам новгородским.

       Впрочем!  Ещё об одном из языков среди перечисленных пост-антских субэтносов можно иметь конкретное представление. А именно – о белохорватском.

 

Подкарпато-русинская  группа  диалектов

       В 1950‑е – 1960‑е гг. Институт языкознания УССР им. Потебни (как проведя полевые исследования, так и использовав наработки предыдущих поколений филологов) систематизировал основную массу диалектов и говоров, которые к тому времени причислялись к украинским. Все они были достаточно чётко отображены в изданной тогда материалах и в соответствующей лингво-карте [Атлас української мови, 1988 – 2001]. Авторы исследования, впрочем, не проанализировали (в дотошной степени) и не проиллюстрировали сравнительно-языковедческого родства этих говоров и диалектов между собой!

     Изображена была там и крайне юго-западная группа закарпатских т. н. «говирок». Их четыре : боржавский, южно-верховинский, ужанский (частично в восточно-словацком Подкарпатье) и мараморошский (гл. о. в Сев. Трансильвании).

     Это диалектное «подразделение» «русичей» выглядит, однако, весьма своеобразно на общем фоне восточнославянского глоттохронологогенеза. По наблюдениям ряда филологов [Дзендзелівський, 1958 — 1960;  Абакумов, 2004;  Мусорин, 2007] ужанско-мукачевско-свалявско-хустовско-раховско-мараморошская группа говоров – наиболее лингвистически обособленная современная языковая ветвь "русичей". Часть местных закарпатских (подкарпато-русинских, т. е. передставителей земли тех русинов, которые обитают как бы «под дугой карпатских гор», а не вне её) радикалов даже умудряется продекларировать лозунги о "моравско-чешско-словацких корнях" местных русинов.


        Конечно же это не так! Приведём пример подкарпатской восточнославянской речи. Текст изложен на языке (и в их газете) воеводинских русинов, среди которых преобладают переселенцы (кон. XIX – нач. XX вв.) из ужанской, гл. о., лингвистической зоны. Местный вариант ужанского наречия является одним из официальных языков сербского автономного края Воеводина.

  
  • Того року ше одбуло уж друге стретнуце габурчанох по походзеню, хторих у Валалским уряду, у Габури 8. юлия 2006. року, на родней груди привитал староста валалу М. Ющик. Щири слова, подзековносц, пиха и гордосц пре добри глас о своїм валалу, витаня длуго нєвидзеней родзини, здогадованя на давни часи, на Габуру, на родзину и традицию, мали свойо место нє лєм на стретнуцох родзини, алє и на цалей дводньовей културно-уметнїцкей и спортовей програми хтора ше одбувала под назву: «Габура шпива и шпортує». (оригинал  текста).
  • Того року відбулася друга зустріч габурських земляків, котрих на Сільському уряді в Габурі 8 липня 2006 року, на рідній землі привітав староста села М. Ющік. Щирі слова подяки й гордості за поширення доброї слави свого села, вітання довго не бачених земляків, спомин давніх часів, Габури, родини і традицій мали місце не лише на зустрічі земляків, але й на дводенному культурно-суспільному і спортивному святі, яке відбувалася під назвою «Габура співає і займається спортом». (тот же текст на литературном украинском).
  • В том же году состоялась вторая встреча габурских земляков, которых на Сельском правлении в Габуре 8 июля 2006 года приветствовал на родной земле староста села М. Ющик. Искренние слова благодарности и гордости за распространение доброй славы своего села, приветствие долго не виденных земляков, воспоминания о давних временах, о Габуре, о семье и традициях имели место не только на встрече земляков, но и на двухдневном культурно-общественном и спортивном празднике, состоявшемся под названием: «Габура поёт и занимается спортом». (русский перевод текста).

             [Ющик М., 2006, С. 1].


       Хотя русский и украинский языки со всей очевидностью грамматико-семантически ближе друг к другу чем к ужанскому (как и ко всем восточнославяно-закарпатским), но приведенный подкарпато-русинский текст для обычного «русича», естественно, менее непонятный, чем любой как словацкий, так и чешский набор фразеологизмов.

    Закарпатские говоры (боржавские, южно-верховинские, ужанские и мараморошские) примерно такого же уровня ранневосточнославянско-постантской языковой дифференциации (6 – 9 вв.), как и ранее нами рассмотренный "диалект новгородских берестяных грамот" [Янин, 1991, С. 32–49;  Крысько, 1998, С. 86–89;  Абакумов, 2004, С. 5, 79]. Все прочие же современные «живые» великорусские, украинские и белорусские наречия являются потомками ("выпавшими" в теч. 11 – 13 вв. из киевского "гнезда") древнерусского «наддиалектного» языка.


      Вот образец другого (нежели показанный выше!) из подкарпато-русинских диалектов.

 

       «Важеный пане Ондраше!

   Уткрыття словенськыми поліціянтами пудземного тонеля, ош прокладеный на окраині Унгваря пуд украиньско-словенськым готарьом, указуйе на вто, ош украиньскі контрабандисты использувуть у свойум ділови методы латиньско-америцькых колиг, кутрі пуд земльов совавут у США наркотикы ай нелегалув. Айбо в нашум случайи поражайе не лем наглусть контрабандистув, айбо й докус бездіятильнусть украиньскых силовых структур, котору нияк ни мош ани объяснити, ани управдати. Изонандженый з пуслыдньым словом технікы тонель дійствовав май мало пару рокув. Совали ним не лем цигеретликы, айбо й нелегалув, а може быти, што й наркотикы ай оружийе (типирька йсе унадить сльедствийе). Айбо нич ни ясно, што всьый сись час чинили розвудчикы-пограничникы, кутрі мали ни допустити сякойе, ай СБУ тай МВД. И кулько бы щи совали тым тонельом цигаретликы, кидь бы ни словенскі поліциянты.

   Пудкарпатя майе гриницю не лем из Словенском, айбо и з Мадарщинов, Польшов тай Румынійов. Ци ниє такі же тонелі пуд носом у пограничникув и пуд сими странами?

    Прошу вас файно, ги сикритаря РНБО, вучворити комісійу, ош бы файно изучила усі обстоятильства копаня тонеля ай причины биздиятильности силовых органув Пудкарпатя ай пограничникув тай изонаджити их д утвіту».

Як повідомлялось, 20 липня словацькі правоохоронці виявили на кордоні з Україною на глибині 6 метрів тунель довжиною 700 метрів, який з’єднував дві країни. Як свідчать перші результати розслідування, щонайменше рік українські та словацькі контрабандисти безкарно перевозили не лише тютюнові та горілчані вироби, а й, ймовірно, і людей».
           «Обком»,  27 июля 2012 г.   [http://obkom.net.ua/news/2012-07-27/1119.shtml]

 

    Это было обращение нардепа Верховной Рады Геннадия Москаля секретарю Совета Национальной Безопасности и Обороны Украины Андрею Клюеву в связи с проблемами случаев контрабанды и нелегальной миграции в Закарпатье. Текст обращения написан на подкарпато-русинском языке, который новым (в 2012 г.) Законом о языковой политике признан одним из региональных языков, который можно использовать при обращениях к органам власти.


        Территорию современных Закарпатья, Прикарпатья, Лемковщины, Бойковщины и обеих Буковин в 8 – 10 вв. занимало восточнославянское племя белых хорватов. Включение в 981 – 992 гг. их племенной территории (в т. ч. и Подкарпатья) в Державу Рюриковичей привело к определённому распространению здесь элементов древнерусской культуры. Однако, на момент мадьярского завоевания территории Закарпатья (1060‑е гг.) местная ветвь белых хорватов, в целом, сохраняла свой особенный восточно-славянский диалект. Теребовлянские, галичские и перемышльские же белые хорваты (оставшиеся в структуре княжеско-дружинных ротаций между уделами Руси Рюриковичей) постепенно переходили (в 11 – 12 вв.) на древнерусский «наддиалектный» язык, принесённый из Киева «галицкими» Ростиславичами, их дружинниками и глашатаями.

      Слишком раннее (3-я четв. 11 в.) "выпадение" ужанско-мукачевско-свалявско-хустовско-раховско-мараморошской группы белых хорватов из под древнерусской государственности изолировало их от киевского этно-языкового дружинно-"глашатайского" "плавильного тигля". Последний же не успел (в связи с ранним венгерским завоеванием края) как следует развернуться в данной волости. Т. о., в Закарпатье не было заложено (в 1-й пол. II тыс. н. э.) основы для росо-киевской языковой ассимиляции. Ярчайшей иллюстрацией лингвистической "аппендиксности" этой области (в восточнославянской среде) является и тот факт, что и местные 4 наречия состоят друг с другом почти в такой же степени глотто-хронологического родства [Дзендзелівський, 1958 – 1960, С. 33–34], как белорусский, украинский и великорусский официальные литературно-деловые языки между собой!

       В течение почти 900-летней мадьярской оккупации области (за исключением 2-х небольших «освободительных» эпизодов в истории "Русского баната": мономахово-мстиславского – в середине 1-й половины 12-го столетия, а также – корятовичского – на рубеже XIV – XV вв.), древний говор закарпатской части белых хорватов и сам разветвился. При отсутствии государственного славянского языка и, в тоже время, при сохранении (вместе со словаками и "вольными" от венгров пригранично-горными группами лемков, бойков и гуцулов) общего лингвистического (хотя и умеренно-дисперсного) фона, речь подкарпато-русинов постепенно дифференцировалась на 4 группы говоров.

      Впрочем! Среди древнерусских цивилизационных элементов, воспринятых восточнославянскими закарпатцами из киевского наследия оказались их авто-хоронимы и авто-этнонимы. В такой последовательности: Русский банат, Русская бановина, Угорская Русь, руснаки, русины, Подкарпатская Русь.

       Т. о. мы видим, что и словене ильменские, и большая часть белых хорватов воспринимали древнерусский «наддиалектный» язык из Киева, хотя и с разницей для каждого из означеннях регионов в немалое число десятилетий. (На неодновременности же восприятия теми или иными восточнославянскими регионами киево-русской речи мы остановимся ниже).

  

«Наддиалектный»  –  старокиево-великорусский  язык!

      Прародина почти всех говоров, диалектов и «языков» «русичей», как мы видим, – Киев. Именно отсюда древнерусская речь (язык ранней части «Русской Правды», составленной в 1019 г. при Ярославе Мудром – «Правды Ярослава») распространилась в течение 11 – 15 вв. по всем уделам и весям Белоруссии, Великороссии и Украины (без Закарпатья), ассимилируя местные, более ранние (близкородственные себе) восточнославянские диалекты. Эта ассимиляция, однако, шла из Матери Городов Русских неодновременными волнами, различным темпом и через регионы-«посредники».

       А где генерировалась украинская (полтавско-черкасско-слобожанская) мова?       Несомненно, что она – один из потомков киево-русского языка. Но какого из его этапов? Начала 11 в.? Рубежа 11-12 вв.? Последней четверти 12 в.? Середины 13 в.?  Аналогичные вопросы можно поставить и по отношению к другим ныне более-менее функционирующим восточнославянским диалектам современной Украины. Как России, так и Белоруссии.

       Давайте сравним украинский и великорусский переводы любого из отрывков «Слова о полку Игореве» (написанного в 1185 г. киевским боярином Петром Бориславичем [Рыбаков, 1991, С. 156 – 285;  Абакумов, 2005]) с его оригинальным текстом.


          Оригинал:  «Вступита же, господина, въ злато стремень за обиду сего времени, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святьславлича!».

   Перевод Дм. С. Лихачёва:  «Вступите же, господа, в золотые стремена за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича!».

   Перевод М. Ф. Рыльского:  «А вступiть же, панове-браття, в золоте стремено за кривду сьогочасну, за землю Руську, за рани Ігоревi, хороброго Святославича!».


    А вот другой отрывок из лирико-публицистического шедевра Петра Бориславича.


     Оригинал:  «Не така ли, рече, река Стругна, худу струю имея, пожьрши чужи ручьи и стругы, рострена к усту?  Уношу князю Ростиславу затвори Днепръ темнее березе. Плачется мати Ростислава по уноши князи Ростиславе».

   Перевод Дм. С. Лихачёва:  «Не такова-то, говорит он, река Стугна:  скудную струю имея, поглотив чужие ручьи и потоки, расширенные к устью, юношу князя Ростислава заключила. На тёмном берегу Днепра плачет мать Ростиславова по юноше князе Ростиславе.».

   Перевод М. Ф. Рыльского:  «Не така ж та річка Стугна. Що мало води в собі має, та чужі собі забирає потоки, широко в гирлі розливаючись!  Потопила вона край темного берега  юнака князя Ростислава. Плаче мати Ростиславова по юнакові Ростиславу-князеві!».


    Современная великорусская речь однозначно имеет больше общих черт с текстом  «Слова о полку Игореве» чем украинская мова. К аналогичному выводу приходишь анализируя и другой древнерусский публицистический шедевр -- «Слово о погибели Земли Русской» (написанного в начале весны 1238 г. при дворе отца Александра Невского, киевского князя Ярослава Всеволодовича [Рыбаков, 1984, С. 150 – 151]). Вернее тот его отрывок означенного произведения, который до нашего времени уцелел.

       Уже слышу возражения неких околофилологических «культурологов»:  «Слово о погибели Земли Русской» мол де написано в Московщине и мова его кацапская».  Однако!  Рыбакову можно выдвигать претензии и как к археологу, и как к историку. Но на ниве источниковедения Борису Александровичу – нет равных. В этом аспекте он гениален. Его концепции киевского происхождения «Слова о погибели Земли Русской» в научных кругах абсолютно никто не оппонировал. Да и тексты обоих указанных древнерусских произведений написаны (в чём читатель убедится ниже!) одним и тем же диалектом. И даже суб-диалектом!


       Оригинал «Слова о погибели Земли Русской»:  «О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! И многими красотами удивлена еси: озеры многыми, удивлена еси реками и кладязьми месточестьными, горами крутыми, холми высокыми, дубровами частыми, польми дивными, зверьми разноличьными, птицами бещислеными, городы великыми, селы дивными, винограды обительными, домы церковьными и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами – всего еси исполнена земля Русская, о прававерьная вера хрестияньская!».

   Перевод (на великорусский) Ю. К. Бегунова:  «О светло светлая и красно украшенная земля Русская! Многими красотами дивишь ты:  озерами многими, дивишь ты реками и источниками месточтимыми, горами крутыми, холмами высокими, дубравами частыми, полями дивными, зверьми различными, птицами бесчисленными, городами великими, сёлами дивными, виноградами обильными, домами церковными и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими – всего ты исполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!»

   Перевод (на украинский) А. В. Абакумова:  «О свiтло свiтла й красно прикрашена земле Руська! Багацькими вродами дивуєш ти:  багатьма озерами, дивуєш ти річками i криницями шанованими, горами крутими, горбами високими, дiбровами рясними, полями чудовими, звiриною всілякою, птахами незліченними, містами великими, селами чудовими, виноградами рясними, будинками церковними й князями грiзними, боярами чесними, вельможами численнимиусього ти сповнена земле Руська, о прававiрна вiра християнська!».


     Близость великорусского перевода к оригиналу ещё более очевидна, нежели у такого же со «Словом о полку Игореве». Украинский же перевод, наоборот, грамматико-семантически ещё более удалён от текста оригинала «Слова о погибели Земли Русской», чем аналогично друг к другу такие же перевод и оригинал «Слова о полку Игореве». Впрочем – ненамного. Как раз где-то  в рамках полустолетия.

       Тексты и «Слова о погибели Земли Русской», и «Слова о полку Игореве» – форма «высокого стиля» русского языка тогдашних киевлян.

      А вот записи речи центрально-полищуков ХХ столетия. Образцы речи жителей языкового региона, в который до конца 19 века входил Киев (хотя и находился у самой центральнополищуцко-украинской лингвистической границы). При этом информация была взята у пожилых людей, на говор которых почти не повлияла ни полтавоязычная сельская школа, ни великорусские СМИ.


      Оригинал [Говірки Чорнобильської зони, С. 172 – 173 (с. Чистогаловка, Чернобыльского р-на Киевской обл.)] «Я радилася (мне уже сколки се уже!) тыщу дивятсот дивятого году. Се сколки буде год?  Девяносто год уже. Муж мой на хронте пагиб. Брат мой  в партизанах  погиб. Сестра мая в партизанах погибла».

   Старо-киевский (великорусский) перевод:  «Я родилась (мне уже сколько это уже!) тысяча девятьсот девятого года. Это сколько будет лет?  Девяносто лет уже. Муж мой на фронте погиб. Брат мой  в партизанах  погиб. Сестра моя в партизанах погибла».

   Нео-полтавский (украинский) перевод:  «Я народилася (мені вже скількі це вже!) тисяча дев’ятисот дев’ятого року. Це скільки буде років?  Дев’яносто років вже. Чоловік мій на фронті загинув. Брат мій  у партизанах  загинув. Сестра моя у партизанах загинула».

 

    Сравнение обоих переводов со всей очевидностью показывает большую близость приведеннях фраз центрально-полесского диалекта к старокиевско-великорусской языковой форме, чем к неополтавско-украинской.

      Ещё такого рода примеры [Говірки Чорнобильської зони, С. 215 (с. Буда, Чернобыльского р-на Киевской обл.)].

 

      Оригинал:  «Ну про батькив!  Жили воны середнякамы. Була у нас семья – сим чоловик. Пять дочок, два сыны було в йих. Маты умерла в трудни год (в голодовку), було юи сорок вусим лит, а потом посли йи – батько. (От вы знаете). В трицеть седьмом – по-моему (чи начала трицеть восьмого) попав у бухвера в поизди (ото между бухверами). От такая получилось!».

   Старо-киевский (великорусский) перевод:  «Ну про родителей!  Жили они середняками. Была у нас семья – семь чоловик. Пять дочек, два сына было у них. Мать умерла в трудный год (в голодовку), было ей сорок восемь лет, а потом после её – батя. (Вот вы знаете). В тридцать седьмом – по-моему (или в начале тридцать восьмого) попал в буфера в поезде (вот между буферами). Вот такое получилось!».

    Нео-полтавский (украинский) перевод:  «Ну про батьків!  Жили вони середняками. Була в нас сім’я – сім чоловік. П’ять дочок, два сини було в них. Мати померла у важкий рік (в голодовку), було їй сорок вісім років, а потім після неї – батько. (Ось ви знаєте). В тридцять сьомому – по-моєму (чи на початку тридцять восьмого) потрапив у буфера в потязі (саме між буферами). Ось таке вийшло!».

 

    И здесь при определённых чертах сравнительно-языковедческой равноудплённости – налицо некоторая близость к старокиевско-великорусской форме, чем к неополтавско-украинской.

      Ну и третья группа примеров [Говірки Чорнобильської зони, С. 239 (с. Лубянка, Полесского р-на Киевской обл.)].

 

      Оригинал:  «Заходит Паска (ми колись у нас Паска казалы). Заходит Великдень, готовимось, паску печем, стегно печом, крашанки, ковбасы напечеш (Красна Субота называйеце). Напечеш, наготовиш, поставиш усе його на стол. Крашанки так не выкидалы, держали до Юрия, а тоды хвосты коровам одрезувалы и тыйи крашанки и хвосты пускалы на воду. Обича такое старынне було».

   Старо-киевский (великорусский) перевод:  «Заходит Пасха (мы когда-то у нас Пасха говорили). Заходит Воскресенье Христово, готовимся, паску печём, окорок печём, крашенки, колбасы напечёшь (Красная Суббота называется). Напечёшь, наготовишь, поставишь всё его на стол. Крашенки так не выкидали, держали до Юрия, а тогда хвосты коровам отрезали и те крашенки и хвосты пускали на воду. Обычай такой старинный был».

   Нео-полтавский (украинский) перевод:  «Заходе Пасха (ми колись у нас Пасха казали). Заходе Великдень, готуємось, паску печемо, стегно печемо, писанки, ковбаси напечеш (Красна Субота зветься). Напечеш, наготуєш, поставиш все це на стіл. Писанки так не выкидали, тримали до Юрія, а тоді хвости коровам відрізвали і ті писанки й хвости пускали на воду. Звичай такий старовинний був».

 

    Здесь уже определённая большая близость к старокиевско-великорусской форме, чем к неополтавско-украинской.

        По-видимому и при сравнении приведеннях групп фразеологизмов с их вероятным белорусским переводом, предпочтительную глотто-хронологическую близость к говорам севера Киевской и Житомирской областей покажет опять-таки великорусская лингвистическая норма.

    Следует отметить ещё и то обстоятельство, что во время Всесоюзной перепеси населения 17 декабря 1926 года украинизаторствующие активисты-переписчики и селькоры центрально-полесских районов в местной и республиканской прессе многократно отмечали «велику мовну змоскаленість місцевого селянства».  Жители Обуховского района (а это перехресток всяческих дорог и маршрутов!) у этих корреспондентов почему-то не являлись жертвами «русификации», а глухая Горностайпольщина (где великорусскоязычные люди появлялись достаточно редко) у них – «обмоскалилась»!

       Т. е. комсомольцев-«украинизаторов» тогда неприятно удивил местный центрально-полесский диалект и они его третировали в качестве «русифицированного суржика».

       Почему же современный великорусский диалект имеет большее сходство с языком киевлян кон. 12 – сер. 13 вв. (а также и с современным центрально-полесским диалектом) нежели нынешний украинский диалект Южной Киевщины, Черкащины, Кировоградщины, Южной Житомирщины, Винничины, Полтавщины, Слобожанщины, большей части Хмельниччины, значительной части Черниговщины и Сумщины, части Донбасса и Новороссии?  Как и его литературно-деловая котляревско-гринченковская форма?  Почему великорусская речь ближе к текстам «Слова о полку Игореве» и «Слова о погибели Земли Русской», ближе к нынешнему центрально-полесскому диалекту чем украинская?

 

Варианты формирования украинской (полтаво-черкасской) мовы

         Можно допустить несколько вариантов причин большей близости великорусского наречия (чем украинской мовы) к киево-русскому языку.

     1) Известный историк, идеолог Конгресса Украинских Националистов,  В. С. Коваль, отметив большую близость текста «Слова о полку Игореве» к (как он тогда выразился) «старо-кацапской мове», чем к украинской, высказал в 2002 году на телеканале «1+1» (в тогдашней рубрике известного телеведущего Д. Б. Яневского) оригинальную мысль. Виктор Саввич предположенил, что язык «Слова о полку Игореве» новгородский, привнесённый князем Олегом ещё в 882 г. в обиход киевских правящих слоёв, а «праукраинкая мова» мол де уже тогда существовала в качестве самостоятельной в «низших» сословиях Южной Руси.

        Однако новгородская речь кон. 12 в. известна сотнями тогдашних берестяных грамот Града-над-Волховом. Этот говор уже существенно отличался от языка «Слова о полку Игореве» («высокого стиля» киево-русского!). Да и слишком уж дилетантски-фантастично отодвигать разветвление украинского, белорусского и великорусского диалектов в глубину тысячелетия н. э.

     2) Украинская мова – потомок «сельского говора» Киевского княжества, уже в 1185 г. слегка отличавшегося от речи киевлян-горожан. Последним же образцом «правильной административной речи» для суздальцев стал язык двора Ярослава Всеволодовича, переехавшего в 1238 г. из Киева во Владимир-на-Клязьме.  С отцом Александра Невского, как известно, тогда переехало немало природных киевлян.

      Увы!  При справедливой оценке обстоятельств появления во Владимире-на-Клязьме последнего киевского административно-лингвистического «писка моды», нет никаких оснований предполагать того, что вплоть до 1240 г. в Киевском княжестве были какие-либо внутренние различия наречий.

     3) И великорусский язык, и мова – потомки киево-русского языка, но Соловьиная менялась во времени (в течение 750 лет) быстрее, чем Великий и Могучий.

      Сложности лингво-исторических перипетий в Южной и Северо-Восточной Руси были в одинаковой мере непростыми и причин для глотто-хронологического «обгона» великорусского наречия мовой (как, например, это произошло с потомками древненорвежского языка; – ландсмол («народный» ново-норвежский) изменился сильнее, чем почти полностью изолированный исландский!) – не видно.

    4) Пра-черкасско-полтавско-слобожано-восточноподольский диалект – продолжение говора «чёрных клобуков» (объединения торков, берендеев, узов, части печенегов и нек. др.), перешедших по мнению авторов оной гипотезы до сер. 13 в (и выработавших своеобразный славянский диалект с мощнейшим тюркским лексическим суперстратом) с огузского языка на русский.  Тем более, что наместником великого князя Ярослава Всеволодовича в Киеве середины 1240‑х гг. был торчин Дмитрий Ейкович [Котляр, Сидоренко, 1982, С. 197].

      Тюркские заимствование в мове приличные, но не очень уж значительные. Да и основную часть «чёрных клобуков» в начале 14 в. золотоордынский хан Тохта переселил с Роси на Арал (каракалпаки). Там они сменили свой язык (вне зависимости от того был ли он у пра-каракалпаков тогда русским или огузским!) на кыпчакский.

    5) Украинская мова потомок (по А. И. Железному) древнерусско-польского койне.

     Сия гипотеза получила всеобщую критику. Аргументацию см. выше.

    6) Может быть Мова Соловьиная действительно потомок койне, но не польско-древнерусского, а какого-то иного. Такого, формирование которого укладывается в хронологически-вероятностные рамки самой возможности «суржикизации». Т. е. где-то в предетах менее 1200 лет.

 

Койне  Киевского  княжества  Олельковичей

       Рассмотрим исторические перипетии Киевской Земли 13 – 16 вв. [Котляр, Сидоренко, 1982].

      Более столетия (после Батыевого Погрома) в Среднем Поднепровье продолжал функционировать киево-русский язык, постепенно диссимилируясь в своеобразный местный говор. В 1360‑х гг., с отвоеванием «Великим Княжеством Литовским, Русским и Жмойским» (ВКЛ) у ордынцев Среднего Поднепровья, в Киево-Переяславщине появляются «литвино»-белорусские дружинники, бояре, удельный князь из династии Гедиминовичей (Владимир Ольгердович) и, весьма вероятно, военные поселенцы. Двор Владимира Ольгердовича первоначально, по-видимому, был ранне-старобелорусскоязычным.

      Известно, что с начала 11 в. Полоцко-Минское княжество (Земля Всеславичей, так оно названо в «Слове о полку Игореве»!) стало жить своей обособленной жизнью, там не происходило масштабных ротаций дружинников и бояр (от Перемышля и до Белоозера), характерной для остальной Руси (Земли Ярославичей, согласно тому же первоисточнику), в большинстве случаев унифицировавших административный язык удельно-княжеских дворов потомков Ярослава Мудрого. Это обстоятельство обусловило начало формирования региональных лингвистических особенностей узкого мирка территории наследственных владений потомков Всеслава Брячиславича, т. е. – Минско-Полоцкой Земли. Сие наречие тоже базировалось на киево-русском языке, но на более ранней его форме (характерной для начала 11 в. и перенесённой из тогдашнего Киева в Полоцк  дружинниками Изяслава Ярославича). Сложившийся же на этой основе (и немного диссимилировавшийся от позднего собственно «наддиалектного» древнерусского языка) ранне-старобелорусский диалект к сер. 14 в. унаследовало (как в виде «официоза», так и в качестве речи большинства своего населения) и Великое Княжество Литовское, Русское и Жмойское (так это новое тогда государство официально называлось). Так что к 1362 г. (утверждения Гедиминовичей в Киеве) означенный полоцко-виленский говор уже начинал приобретать черты особого русского диалекта.

      Этот ранне-старобелорусский диалект вступил во взаимодействие с местным вариантом поздне-киеворусского (позднего «наддиалектного» древнерусского) языка.  Но социально деструктизированный пост-батыевый Киев ещё сохранял авторитет крупнейшего производителя церковной утвари и значительного ремесленного центра. Временами в Киев возвращался (из Владимира-на-Клязьме, а затем и из Москвы) русский митрополит. Среднеднепровская лингво-цивилизационная традиция оставалось достаточно сильной.  Но и литовско-белорусская инкорпорация в Земле Матери Городов Русских тоже была весьма мощная.

      Сложилось определённое «административно-филологическое» равновесие местной и пришлой с севера диалектных традиций. Сложился местный «суржик». Это койне и стало, по-видимому, официальным языком последних лет правления Владимира Ольгердовича (1380‑е – начало 1390‑х гг.), княжения Скиргайла Ольгердовича (1394 – 1396 гг.), последующего Киевского наместничества и периода властвования суб-династии Олельковичей (1440 – 1471 гг.). Более того!  И после ликвидации Киевского удельного княжества (1471 г.) – воеводская администрация ещё 12 лет использовала, скорее всего, преимущественно «суржик» Олельковичей, а не старобелорусский – «общелитвинский». И не 150-летней давности – позднее-киеворусский, который продолжал своё «прямое развитие» в северных волостях Киевского княжества Гедиминовичей. (Белоруссо-язычные военные поселенцы селились в его южных районах, а таковые же бояре и дружинники в самой Матери Городов Русских).

       В кон. 14 – 15 вв. киеворусско-старобелорусское койне распространилось по Среднему Поднепровью и в ближайших районах. Местный «чистый» позднейший киево-русский говор сузил территорию своего распространения. Его современный потомок – центрально-полесский диалект.

      В 1483 г. Киев Ольгердовичей-Олельковичей был уничтожен крымским ханом Менгли-Гиреем. Восстановленный к 1500‑му году город уже имел новое (главным образом центрально-полесскоязычное) население и новую (уже преимущественно литвино-белорусскоязычную) служилую администрацию. «Официозом» стал «чистый» старобелорусский язык. Однако «койне Олельковичей» (праукраинская мова) успело занять прочные позиции на значительной части территории будущей Украины [см. блок-схему]. Старобелорусский язык не успел вытеснить (хотя он и был «официозом»!) пра-черкасско-полтавско-слобожанско-восточноподольский диалект, т. к. уже в 16 в. серъёзным конкурентным для полоцко-виленского (в качестве другого «официоза») стал польский язык.  Известно же, что при наличии двух «официозов» народные языки и диалекты (наречия «низов») имеют свойство выживать, а не ассимилироваться [Хакулинен, 1953, С. 63 – 66].

       К 1654 г. «официозом» Гетманщины З.‑Б. Хмельницкого остался старобелорусский полоцко-виленский (наследие Великого Княжества Литовского!) литературно-деловой язык. «Простый люд» же Украины тогда разговаривал на др. восточнославянских диалектах:  полтавско-черкасском (неополтавском или собственно украинском), надднестрянском, волыняцком, 3‑х горно-карпатских, буковинском, 3‑х полесских, закарпатском (подкарпато-русинском) и киево-великорусском. Последний на момент Переяславской Рады охватывал примерно третью часть сёл Слобожанщины, Черниговское и Новгород-Северское мещанства, часть жителей киевского Подола. Да и продолжал использоваться (наряду со старобелорусским, церковнославянским и польским) в качестве письменного. Часть документов и публикаций на Украине в 16 – 17 вв. были написаны по-великорусски.


      Как, например, в «Книжке» Ивана Вишенского (нач. XVII в.): «Когда же иначе кто захочет и попробует достигнуть и осмыслить таинство правды – сквозь внешнее учение правды, то будет блуждать в антихристовой гордыне и соблазне, куда и латинский род приблизил, или в иные ереси упадёт того же мастерства» [Вишенський, 1986, С.137] на рубеже 16-17 вв.


    Сам же Киев середины 17 в. был преимущественно центрально-полесскоязычным. Но не неополтавскоязычным.

       В последующие же столетия на Украине усилился как полтавско-черкасский (выработавший свою особую литературно-деловую норму), так и в значительной степени восстановил свои прежние позиции старокиевско-великорусский диалект.

 

Другие  койне  среднего и позднего  этапов развития  Древней Руси

       На Волыни, Северщине, Галичине и Буковино-Молдавии происходили похожие, но специфические койнизационные процессы [см. блок-схему].

       Своеобразную диалектную «окрошку» во 2‑й пол. 14 – 15 вв. представляла из себя Чернигово-Северщина. В дружинах (и административных центрах) местных мелких Рюриковичей (Волконских, Масальских, Оболенских, Святополк-Четвертинских, Воротынских, Одоевских и др.) доминировала киево-великорусская («наддиалектная» древнерусская) речь. В «ближних кругах» более крупных княжений северских Гедиминовичей (Трубецких, Старших Корибутовичей, Бельских и пр.) утвердился старобелорусский диалект. Ну, естественно, сложилось и местное старобелорусско-киеворусское койне (предок восточно-полесского диалекта). Он отличался как от «олельковичского», так и от других «суржиков» южной части ВКЛ.

      Несколько иначе развивалась языковая ситуация в Галицко-Волынском княжестве.

      Первоначально наметилось некоторое обособление процессов развития местных говоров Волынской и Перемышльской (т. е. Галицкой) земель. «Окопавшийся» во 2‑й пол. 11‑го столетия в княжеских дворах Перемышля, Теребовли и Галича ранний «наддиалектный» древнерусский (киево-русский) язык начал процесс ассимиляции местного восточнославянского диалекта прикарпатских белых хорватов. Что и было завершено до сер. 13 века. Закарпатские же «фратрии» белых хорватов (что нами отмечалось выше), оказавшиеся вне государственности Прикарпатских Ростиславичей и находившиеся под властью Венгрии, сохранили бело-хорватский язык. Его прямее потомки (что нами ранее проанализировано):  нынешние 4 подкарпато-русинских диалекта (ужанский, боржавский, южно-верховинский и мараморошский).

     Но и сам вариант киево-русского языка «ростиславичского разлива» за 150‑200 лет видоизменился. Появились незначительные (тогда!) различия с речью киевлян – современников автора «Слова о погибели Земли Русской».

     Аналогичный процесс развернулся и во Владимиро-Волынском княжестве потомков Изяслава Мстиславича. Здесь был полностью ассимилирован (к концу 13 в.) местный восточнославянский диалект бужан (постдулебов или волынян).  Но процесс диссимиляции местной формы собственно русского языка начался позже, чем в Галичине. Где-то во 2‑й пол. 12 в. – в процессе относительной суверенизации Волыни с началом княжения Романа Мстиславича.

      Т. о. в момент фундаментального объединения Волынской и Галицкой земель (к 1245 г.) в державе Романовичей наличествовал галицкий мини-диалект киево-русского языка и его же еле наметившийся ранне-волынский говор. Последний начал интенсивно взаимодействовать с галицким, который, в свою, очередь начал (ибо уже не имел связующего государственно-княжеского звена) диссимилироваться и отступать в горы. Гуцульский, бойковский и лемковский диалекты [см. блок-схему] – и являются разветвившимися потомками палео-киеворусско-старогалицкого говора. Низинную же Галичину до сер 14 в. заполнило относительно новое лингвистическое явление волынско-галицкое койне. Свой особый (тогда уже) мини-диалект древнерусского языка! Назовём его (в отличие от старогалицкого) галицко-волынским киево-русским говором.

          Ситуация изменилась с приходом на Волынь в 1340 г. Любарта Гедиминовича и его старобелорусскоязычных дружинников. Как и дальнейшего укрепления в крае влияния ВКЛ!

      Повторилась ситуация, аналогичная в Киевском княжестве Олельковичей и на части территории Чернигово-Северщины. Наречие дружинников Любарта, Витовта и Свидригайла не сумело ассимилировать местный киеворусско-галицко-волынский говор, но и последний на значительной (и центральной) части Волыни не устоял. Сложилось (в течение сер 14 – 15 вв.) своё поздне-волынское койне («суржик»). Его потомок – нынешний волынский диалект [см. блок-схему].

       Галицко-волынское же наречие не исчезло, а оказалось как-бы разрезанным на 3 части:  западно-полесский, надднестрянский в (подчинённой Короне Польской) низинной Галичине и буковинский (в пределах Молдавского княжества) говоры. Их потомки – соответствующие (названиями) современные диалекты [см. блок-схему].

      Нужно, естественно помнить, что преимущественным языком литературы Киевской Руси 11 – 13 вв. был южнославянский церковнославянский. Тогдашний же административный киево-русский (полностью доминировавший в княжеском тереме, гриднице, в большинстве боярских дворов, в речи глашатаев, в деловых документах и быте высших и значительной части средних слоёв древнерусского общества) проникал и в «высокую словесность» («Слово о полку Игореве» – Киев – 1185 – 1187 гг., «Слово Даниила Заточника» – Лач озеро (Суздальщина) – 1197 г., «Моление [псевдо]Даниила Заточника» – Переславль-Залесский – 1229 г., «Слово о погибели Земли Русской» – Киев – 1238 г. и др.), сохранял там свой грамматический строй, хотя и широко заимствовал церковнославянскую лексику, да и кое-какие идиоматические обороты последней.

      А. И. Железный оказался интуитивно отчасти прав. Украинская мова таки действительно не прямой потомок поздне-киеворусского наречия, а своеобразный её органический синтез с другим лингвистическим субъектом. Но не с польским языком, а с ранне-старобелорусским диалектом той же (но более ранней чем оба киевских «Слова…») русской речи. Так же, как поздне-древнегреческое койне (язык христианского «Нового Завета») не является прямым потомком ни аттического (крайне-западно-ионийского) диалекта Софокла и Платона, ни восточно-ионийской речи Гомера и Гесиода [Радциг, 1982, С. 21 – 22]. Язык Эпикура, Менандра, Плутарха, Иисуса Назареянина (которым основатель христианства владел не хуже своего родного – арамейского) и евангелистов – «суржик» (койне) между афинским говором Аристофана и малоазийско-ионийским наречием Геродота. Оба фигуранта древнегреческого койне представители ионийской группы диалектов. Так и киево-русский,  и ранне-старобелорусский – потомки более раннего киево-росского языка начала 11 в.

       Примерно такие же (но другие!) койне – волынский и восточно-полесский диалекты. Надднестрянский же, западно-полесский и буковинский наречия – потомки «среднего уровня» волынско-галицкого (тоже на определённом этапе – койне) ответвления «наддиалектного древнерусского языка. Гуцульский [Шкурган, 2011, С. 5, 8 – 41, 44 – 117, 123 – 133], бойковский и лемковский диалекты – наследники «ранне-среднего уровня» старо-галицкого «разлива» киево-русского варианта.


 

Языковое развитие и разветвление восточного славянства


      Развитие восточнославянского лингвогенеза представляется следующим образом.

      1) 5 – нач. 7 вв. н. э.

Функционирование восточно-славянского (антского) диалекта позднепраславянского языка. Его территориальное расширение. «Первое шахматовское» восточнославянское лингвистическое единство.

      2) 7 – 11 вв. н. э.

Диссимиляция восточно-славянского (антского) диалекта (глотто-хронологически к 11 в. – уже языка) на племенные наречия:  полянское, росское, уличское, северянское, ильмено-словенское, бело-хорватское и др.  К этому периоду относится начало лингвогенеза группы наречий подкарпатских русинов и говора ранних новгородских берестяных грамот.

      3) 9 – 10 вв. н. э.

Формирование киевской административно-командно-глашатайской языковой формы., базирующейся на племенном говоре росов. Это пост-антское (среди прочих) племя – не было первоначально идентично ни полянам, ни уличам. На что однозначно указывает во 2‑й четв. IX в. «Баварский Географ» [Назаренко, 1993, С. 15, 41, 42]).

       «Второе шахматовское» восточнославянское лингвистическое единство.

       Распространение росского наречия в Полянском, Уличском и Северянском племенных княжествах (в процессе расселения там росов) в период Русского Каганата (800‑е – 840‑е гг.), Первого Великого Киево-Русского Княжества  (940‑е – 970‑е гг.) и его (970‑е – 980‑е гг.) «осколков» (Росо-Киево-Полянского княжества поздних Аскольда и Дира,  Росо-Уличского княжества, Росо-Северянского княжества местного (росского или «россифицированого») «светлого» князя Чёрного). Усиление позиций росского диалекта во Втором Великом Киево-Русского Княжестве  Вещего Олега и Рюриковичей (в т. ч. и в Северском «светлом княжении» наследников Чёрного). Появление носителей росского диалекта в северных восточнославянских землях (после объединения в 880‑х – 900‑х гг. Олегом Вещим «Циркум-Ильменщины» с «осколками» Первого Великого Киево-Русского Княжества).

        Преоблодание к концу 10 в. росского наречия в Полянской Земле, а к сер. 11 в. и в городах Поросья и Северянщины. (Все вместе – т. н. Внутренняя Русь).

       4) кон. 10 – 12 вв. н. э.

Распространение киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в центрах удельных княжений Руси.

       Доминирование этого наречия в Киевском и (с нач. 12 в.) в Чернигово-Северском княжествах.

       5) нач. 11 – 14 вв. н. э.

Диссимиляция полоцко-минско-виленского варианта киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в княжениях Всеславичей и Гедиминовичей.

     Начало белорусского лингвогенеза.

       6) кон. 11 – сер. 13 вв. н. э.

Диссимиляция перемышльско-галицкого (старо-галицкого) варианта киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в княжениях Галицких Ростиславичей (и их ближайших преемников).

       Начало гуцульско-лемковско-бойковского лингвогенеза.

       7) 3‑я четв. 12 – сер. 13 вв. н. э.

Диссимиляция старо-волынского варианта киевской административно-командно-глашатайской языковой формы в княжениях Волынских Изяславичей.

       8) 11 – 2‑я пол. 13 вв. н. э.

Расширение распространённости основного варианта киевской административно-командно-глашатайской (киево-русской) языковой формы в княжениях Смоленской, Муромо-Рязанской, Владимиро-Суздальской и Псково-Новгородской  земель. Универсальность этого наречия сохранялась в связи с частой ротацией боярско-дружинных кадров во всём пространстве между Межибожьем и Белоозером.

       9) сер. 13 – сер. 14 вв. н. э.

Формирование старогалицкого-староволынского койне Галицко-Волынского княжества Романовичей (и их ближайших преемников).

      Начало западнополищуцко-новогалицко-буковинского лингвогенеза.

       10) сер. 14 – кон. 15 вв. н. э.

Диссимиляция киево-русской основной языковой формы на центрально-полищуцкую и великорусскую (в пределах последней продолжались масштабные ротацией боярско-дружинных кадров).

      Начало центрально-полищуцкого и великорусского лингвогенезов.

       11) сер. 14 – нач. 16 вв. н. э.

Расселение старобелорусскоязычных боярско-дружинных и пр. служилых кадров Великого Княжества Литовского на Волыни, Подолии, в Центральном Поднепровье и (неравномерно) на Северянщине. Формирование старобелорусско-нововолынского койне (начало волыняцкого лингвогенеза) и ряда старобелорусско-киеворусских койне (начало украинского, и обоих восточно-полищуцких лингвогенезов).

       12) сер. 14 – нач. 16 вв. н. э.

Включение юго-восточной части Галицкого княжества в состав Молдавии (сер. 14 в.). Постепенная диссимиляция буковинского диалекта.

       Начало его лингвогенеза.

       13) кон. 13 – сер. 16 вв. н. э.

Полное вытеснение киево-русской основной языковой формой (её великорусским вариантом) остатков вятичских, северных северянских, кривичских и ильмено-словенских наречий.

       14) сер. 16 – нач. 20 вв. н. э.

Широкое распространение (в процессе миграций) в различных районах Сев. Евразии великорусской и (в меньшей степени) украинской языковых форм (порой при взаимной чересполосице).

       15) 1618 – 1648 гг.

Вытеснение из ряда районов Чернигово-Северщины киево-русской основной языковой формы (её великорусского варианта) украинским и восточнополесскими диалектами. Результат этнической чистки в конце Смутного Времени войском П. Сагайдачного и др. отрядами Речи Посполитой южных брянско-камаринцев.

       16) сер. 19 – нач. 20 вв.

Постепенный переход основного населения Киева с центрально-полесского на великорусский диалект.

       17) сер. 20 – нач. 21 в. н. э.

Постепенное вытеснение украинской языковой формой (одним из киеворусско-старобелорусских койне) волыняцкого, новогалицкого (надднестрянского), лемковского, бойковского, гуцульского и буковинского диалектов.

 


Заключение

      Прямые потомки речи жителей Киева 1240 г. – современные 2 диалекта:  великорусский и центрально-полесский. Последний же ещё, кроме того, – воспреемник языка жителей Киевской земли последней трети 14 в. Западно-полесский, надднестрянский и буковинский диалекты – наследники языка Галицко-Волынского княжества 2‑й пол. 13 – сер. 14 вв.  Нынешний волынский диалект синтезировался как койне в сер. 14 – 15 вв. в результате «суржикационного» взаимодействия волынско-галицкого сер. 14 в. и полоцко-виленско-палеорусского наречий (потомка, в свою очередь, речи киевлян нач. 11 в.). Гуцульский, бойковский и лемковский говоры – наследники (через галицко-ростиславичский этап) речи киевлян 2‑й пол. 11 в. Четыре же подкарпато-русинские диалекты – потомки речи белых хорватов и, соответственно, языка первоначального (гипотетически «вычисленным» в своё время А. А. Шахматовым) языка восточнославянского единства. Т. е. антской речи 6 – 7 вв. Украинская же мова синтезировалась как койне в кон. 14 – 15 вв. в результате «суржикационного» взаимодействия тогдашнего (2‑й пол. 14 в.) киево-русского и полоцко-виленско-палеорусского наречий.

         Говоря же лаконичнее.

     Русский язык – прямой потомок позднего (кон. 13 в.) киево-древнерусского языка. Украинский и белорусский – потомки раннего (нач. 11 в.) этапа этого же (киево-древнерусского) языка.


        Старокиевский диалект является не столько «языком пришедшим из-вне и на котором заговорила половина жителей Украины» и который якобы нужно защищать только лишь в силу демократических принципов! Это необходимо делать в первую очередь из-за научного факта автохтонности великорусского языка в Киеве. Парадоксальным на этом историческом фоне выглядит десятилетней давности указ киевкого головы А. А. Омельченко о запрещении публичной рекламы на русском языке в Матери Городов Русских. Как и тот факт, что в нынешнем на 80% великорусскоязычном Киеве осталось всего (в результате преимущественно административных мер «сверху») 6 школ со старокиевким (!!??) языком обучения.

 В 10‑й статье Конституции Украины записана государственность украинского [русского, руського] языка. Аналогично в Королевстве Нидерландов государственный нидерландский язык. Но язык! А не какая‑либо одна из его диалектных (фламандская или голландская) литературно-деловых форм. Так должно быть и у нас! "Державна мова"!  А не исключительно полтавско-черкасская (неополтавская) её норма!

Так что изменений в конституции для унормирования употребления старокивско-великорусской письменной формы не требуется. Могут возникнуть лишь сомнения о том, как трактовать в указанной конституционной статье понятие «российская мова».

Её и можно интерпретировать в качестве языка новгородских берестяных грамот. Если какой-либо филолог выучит этот мёртвый (но уже открытый) язык и начнёт на нём громко говорить на Крещатике, то это и будет его «конституционным правом», согласно 10-й статьи Основного Закона. Старокиевско-великорусский же диалект – одна из форм украинского языка. И притом более древняя, чем т. н. «собственно-украинская» (полтавско-черкасская).

«Отталкивание» русского языка могло бы иметь хоть какое-то формально-резонное (но отнюдь не юридическое) объяснение лишь в случае противопоставлению ему (русскому языку!) центрально-полесского диалекта, являющегося местно-вариантным потомком речи киевлян 13-14 вв. Полатвско-черкасское же койне – менее автохтонное среднеднепровское явление чем как старокиевско-великорусский, так и центрально-полесский диалекты.

Расставить все точки над "и", должен новый (и при этом научно-выверенный) Закон о языках. Он и должен регламентировать употребление в разнообразнейших сферах жизни нашего государства обеих (и нео-полтавской, и старокиевско-великорусской) литературно-деловых форм украинского (и он же русский!) языка. С формулировкой «Державною мовою України є українська (руська) мова.  У двох своїх писемних формах:  ново-полтавській і старокиївсько-великоруській». Тем паче, что между ними менее тысячи лет (что в рамках диалектных различий!) грамматико-семантического (сравнительно-языковедческого) родства.

   И для этого достаточно 226 мандатов  Верховной Рады.

 

 

 

Литература:

 

1.  Абакумов А. В.  Галицкие и курские корни автора «Слова о полку Игореве»//  Ренессанс. – К. 2005. №3. – С. 92–100.

2.  Абакумов А. В.  Закарпатский славянский 1.5-тысячелетний этнокультурный микрорегион в лингво-археологическом аспекте// Археологические микрорайоны Северной Евразии. — Омск, 2004. — С. 59.

3.  Атлас української мови. Т. 1–3. – К., 1988 – 2001.

4.  Бернштейн С. Б.  Очерк сравнительной грамматики славянских языков. Введение. – М., 1961.

5.  Вишенський Іван  Твори. К., 1986.

6.  Вісник Державного Секретаріяту Військових Справ. – Тернопіль, 14 грудня 1918.

7.  Говірки Чорнобильської зони. – К., 1996.

8.  Дзендзелівський Й. О.  Лінгвістичний атлас українських народних говорів Закарпатської області УРСР. Ч 1 — 2. — Ужгород, 1958 — 1960

9.  Железный А. И.  «История происхождения  русско-украинского двуязычия. — К., 1998.

10. Жирмунский В. М.  История немецкого языка. — М., 1948.

11Зализняк А. А.  Древненовгородский диалект. – М., 1995.

12. Зализняк А. А.  Древненовгородский диалект. 2‑е изд. – М., 2004.

13Котляр Н. Ф., Сидоренко Е. Ф.   Социально-экономическое и политическое положение Киева в период развития феодализма (30‑е гг. XIII1‑я половина XVI в)// История Киева. Т. 1. – К., 1982, С. 192252.

14Крысько В. Б.  Древний новгородский диалект на общеславянском фоне// Вопросы языкознания. — M., 1998. №3. — С. 74–93.

15Маркіян Шашкевич, Іван Вагилевич, Яків ГоловацькийТвори. – К., 1982.

16Мусорин А. Ю.  Из наблюдений над лексикой русинского языка// Актуальные проблемы словообразования и лексикологии. – Вып. Х. – Новосибирск, 2007. – С. 332–336.

17. Назаренко А. В.  Немецкие латиноязычные источники IX-XI веков.  М., 1993. С. 15, 41, 42.

18. Ничик Н. Н.  История русского литературного языка. Ч. 1// Новгородские берестяные грамоты. – Симферополь, 2010.

19. Радциг С. И.  История древнегреческой литературы. – М., 1982.

20. Рыбаков Б. А.  Из истории культуры Древней Руси. – М., 1984.

21. Рыбаков Б. А.  Пётр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве». – М., 1991.

22. Смирницкий А. И.  Хрестоматия по истории английского языка с 7 по 17 век. — М., 1939.

23. Франко І. Я.  Зів’яле листя (вид. Львівського університету). – Львів, 2007.

24Хакулинен Л.  Развитие и структура финского языка. Ч. 1. – М., 1953.

25. Шашкевич М. С., Вагилевич І. М., Головацький Я. Ф.   Твори. К, 1982.

26. Шкурган Василь  Ади жию (Косів). – Чернівці: Букрек, 2011.

27. Энгельс Фр.  Франкский диалект// Маркс К. и Энгельс Фр.  Сочинения. – М., 1961, Т. 19, С. 518–546.

28. Ющик М.  Стретнуце у Габури// Руске слово. №29. – Нови Сад, 2006.

29. Янин В. Л., Зализняк А. А.  Берестяные грамоты из новгородских раскопок 2005 г.// Вопросы языкознания. – М., 2006. №3. – С. 12–26.

30. Янин В. Л.  Новгородские акты XIIXV вв. Хронологический комментарий. — М., 1991.

 






 

                 Абакумов Александр Васильевич.        Киев.  21.10.2009 г.

 




Comments